Книга Пламя Десяти, страница 99 – Рия Райд

Двигаясь за Марком, по гербам я успела признать только некоторые из знатных домов: птица, крылья которой были увиты вьюном, – Далми, три сплетенные между собой лилии – Ракиэли, роза, объятая пламенем, – Бренвеллы, гора с заходящим за нее солнцем – Кастелли. Их можно было разглядеть только вблизи – вдалеке все изображения сливались в мерцающее полотно, на фоне которого выделялся только один герб – с золотой семиконечной звездой, символизирующей семь звездных систем под юрисдикцией Крамеров. Две огромных звезды высотой в несколько метров светились по обе стороны от эшафота. Они висели в воздухе над экранами, что транслировали происходящее в центре площади. Поэтому я продолжала повторять:

Не оглядывайся.

Рейнир как-то сказал мне, что умереть от пулевого ранения – одна из самых легких и безобидных смертей, которая может когда-либо настигнуть геолога. Всю жизнь нас готовили к куда более страшной гибели – от столкновения с астероидами, от климатических катаклизмов в неизведанных землях, или удушения, или обморожения в открытом космосе. Вероятность смертельного исхода для геолога составляла более шестидесяти процентов. Можно сказать, нас буквально растили умирать.

Смерть от выстрела считалась везением, если не благостью. Мне почему-то казалось, что это должно быть быстро – пять-десять секунд пуля поражает ткани, происходит внутреннее кровоизлияние, одна за другой отказывают системы органов, останавливается сердце. Просто и, главное, скоро. Нас учили, что, если повезет, из-за шока умирающий может даже не почувствовать боли. Поэтому когда Леонида Крамера приговорили к расстрелу, мне показалось это своеобразной милостью. У него даже был шанс умереть быстро и с достоинством.

Я ошибалась во всем. В его смерти, как и в любой другой, не было ничего благородного. Леонид умирал медленно. Пуля, которая должна была войти ему точно в сердце, прошла через легкое, и через пару секунд его глаза округлились от ужаса и он начал истошно задыхаться, пуская носом и ртом кровавые пузыри.

Руки Леонида были распластаны в обе стороны и намертво прикованы к широкому щиту позади. Он бился в конвульсиях и пытался кричать, пока его легкие заполнялись кровью и из груди вырывался слабый бурлящий звук. В мертвой тишине, нависшей над Бастефорской площадью, он показался слишком громким и омерзительным. Он напоминал протяжное хлюпанье, и, услышав его, Марк сильно дернулся всем телом, но так и не осмелился поднять головы, продолжая двигаться через ряды, глядя лишь под ноги перед собой и не оборачиваясь на тяжелые взгляды тысяч глаз, что провожали его к помосту. Марк хватал ртом воздух – жадно и быстро, словно его душили невидимые руки, но все еще шел.

Не оглядывайся. Не оглядывайся. Не оглядывайся.

Он подчинялся, хотя не знал, откуда исходил голос в его голове. Если бы он обернулся, то, в отличие от нескольких тысяч зрителей, мог бы меня увидеть. Но Марк едва ли замечал хоть что-то. Мне казалось, он даже не моргал, глядя перед собой так, словно шел в пустом мраке и не слышал ничего, кроме одинокого воя ветра над головой и омерзительного бульканья.

Леонид умирал около десяти минут. Он все еще был жив, когда Марк и два стражника, что сопровождали его, приблизились к центру площади. Проходя мимо первых рядов, где за другими спинами яркими вкраплениями мелькали белоснежные плащи верховных судей, они чуть замедлились. На несколько секунд Марк замер, чуть приподнял голову и прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Я не сразу заметила, что по левую сторону в первом ряду мерцали гербы Хейзеров, Адлербергов и Деванширских. Алик, Питер и Андрей стояли в самом начале, сразу за судьями. Как я и велела, Марк не обернулся в их сторону, но откуда-то он точно знал, что они там. Его дыхание оставляло в морозном воздухе белые клубы пара. Он шумно вдохнул, сделал еще один шаг и повалился на землю.