Книга Наследие Десяти, страница 110 – Рия Райд

Замерев на месте, Арон Коул неотрывно смотрел прямо перед собой, и я видела, как тяжело и быстро вздымалась его грудь, пока он жадно хватал последние глотки жизни. Андрей поднял руку с оружием, и в тот же момент геолог вдруг резко оглянулся, нашел взглядом мои глаза и быстро коснулся правой рукой лба, после чего опустил ее туда, где его сердце отбивало последние секунды жизни. У меня похолодело внутри.

Глухой выстрел прорезал шум дождя, толпа смолкла, и худое тело безжизненно рухнуло в грязь.

Арон Коул был мертв.

Все в порядке?

Я сбилась со счета, сколько раз слышала этот вопрос за последнюю неделю. От Марка, Алика, Доры, Андрея и даже Питера, которому, казалось, вообще ни до чего не было дела. Сжатой улыбкой и коротким кивком я с упрямым упорством отбивалась от каждого из них. В конце концов я жива, невредима и даже после полуночных переработок с Дорой в геологическом отделе по-прежнему умудрялась держаться на ногах, так к чему этот дурацкий вопрос?

Теперь же, стоя перед зеркалом и вглядываясь в болезненное, серое отражение, я была вынуждена признать, что ничего уже давно не было в порядке.

Я почти совсем перестала спать. Расшифровка данных с Мельниса занимала большую часть дня, из-за чего дел стало в два раза больше, а времени на отдых почти не оставалось. И, возможно, лучше бы его не было и вовсе, потому что каждая попытка выспаться превращалась в очередное путешествие в преисподнюю.

Кошмары усиливались. Из раза в раз больное сознание выкидывало одно и то же: тысячи людей, задыхаясь от боли, умоляют о помощи. Прежде я лишь слышала их голоса, теперь же с каждым новым сном картинка прояснялась: я уже видела каменистую почву, утопающую в огне, и толпы людей, сгорающих заживо, погибающих у меня на глазах в чудовищных мучениях. Иногда, правда, картинка немного менялась, и передо мной представали не засушливые каменистые ландшафты, а колоритные тропики, песчаные пустыни или же ледяные, снежные высокогорья, а умирающие в мучениях уже и вовсе не казались людьми.

Реже, когда кошмары ненадолго отступали, я снова видела его – как правило, размыто, в отдалении. Иногда в сумерках или же в ослепляющих лучах огромного красного солнца мне удавалось уловить лишь его силуэт. Кажется, мы были примерно одного роста и возраста. Во всяком случае, я уже точно знала, что у него светлые, цвета пшеницы, волосы, складное, но немного худощавое телосложение и приятный низкий голос. Знала, что он предпочитал одежду светлых, преимущественно бежевых, тонов и что часто курил. Забавно, что даже это я смогла уловить в сумбурных картинах, что подкидывало утомленное воображение. При этом, при всех стараниях, у меня никак не получалось разглядеть его лицо. Не знаю, почему это вдруг стало для меня так важно. Как будто его образ мог помочь выкинуть из сознания другой – с изумрудными, как глубь океана, глазами.

Наскоро стянув с себя одежду, я забралась в душевую кабину. При одной мысли об Андрее Деванширском разум сходил с ума. Меня будто накрывало штормовой волной, приносящей одновременно десятки противоположных чувств – трепет, раздражение, нежность, страх, восхищение, боль… желание. Каждый час, каждую гребаную минуту меня влекло к нему так, словно я умирала от удушья, а он был последним глотком воздуха. Мне хотелось говорить с ним, спорить о бесполезности старых бумажных сборников поэзии на древнеарианском, что пылились на его столе. Хотелось участвовать в его ежедневной саркастической перепалке с Питером Адлербергом, хотелось смеяться с ним и после тяжелого дня пить кофе в библиотеке Брея. Хотелось снова и снова задавать ему вопросы, делиться своими мыслями. Хотелось ловить возмущенное ворчание в ответ и видеть, как его зеленые глаза вспыхивают, когда он пытается скрыть улыбку. Хотелось просыпаться ночью и слышать его музыку за соседней дверью – тысячи желаний крутились калейдоскопом, сменяя друг друга со скоростью света, и только одно из них было неизменно – болезненное, нестерпимое желание постоянно, беспрерывно касаться его. Снова и снова, снова и снова. Самое первое, самое естественное и неконтролируемое желание, возникшее сразу, стоило юноше впервые взглянуть мне в глаза. Желание, не имеющее ничего общего с разумом или душой. С первой нашей встречи я желала Андрея слишком сильно, и это было единственное чувство к нему, которое я понимала очень хорошо. Проклятье!