Книга Кружево Парижа, страница 101 – Джорджиа Кауфман

Через десять месяцев после смерти Шарля, которую я не считала самоубийством – он просто ускорил естественный ход событий, – Граса позвала меня в гостиную. Герр Хоффман стоял спиной ко мне и через веранду смотрел на море. На нем был тот же костюм и в руках он держал ту же шляпу, как и в первый раз, когда мы встретились на пороге.

Мы поздоровались, и опять он не пожал мне руку и не поцеловал, как бы сделали другие мужчины из Вены. После смерти Шарля я узнала много про иудаизм и поняла, что верующие евреи никогда не прикасаются к женщинам, кроме своей семьи. Мы сели в гостиной лицом друг к другу, и он на своем мелодичном немецком сказал:

— Я пришел насчет установки надгробного камня. Пора.

— Ох, – я даже и не начинала думать о надгробии. – Вы уже что-то установили?

— Нет.

Я глубоко вдохнула и призналась:

— Я даже на могилу не ходила. Не могла. Знаю, что надо, но…

Я замолчала, чувствуя себя виноватой. Хорошая вдова должна ухаживать за могилой, а я не могла.

— Это ничего. Мы обычно не ходим до установки надгробия.

— Правда? – облегченно сказала я. – И когда это должно быть?

— Когда пройдет одиннадцать месяцев.

Я позавидовала четкости и простоте ритуалов и готова была слушать указания.

— Наверное, мне нужно сделать набросок?

— Здесь тоже свои обычаи, что-то простое. Обычная плита и надгробие.

Он отложил шляпу и взглянул на красноватый отблеск на полированном паркете из жакаранды.

— Роза, – обратился он по имени, – я обратил внимание, что ты убрала зеркала.

Он сказал мне «ты», и это очень теплое обращение подчеркнуло искренность его слов и заставило прислушаться.

— У нас мудрые обычаи. У них своя цель – помочь нам пройти траур. После установки камня траур заканчивается. Ты отметишь годовщину его смерти и зажжешь свечу, и так каждый год. Однако, – сказал он, рассматривая меня, – когда год закончится, траур нужно снять. Это ущербная расточительность, мы верим в жизнь. Роза, повесь зеркала на место и продолжай жить.

* * *

На следующий день, позавтракав, я завершила план могилы Шарля.

Даже простую плиту можно хорошо продумать – пропорции, надгробие, края, главное – детали. Я все продумала, но на установку не пошла. Это было выше моих сил.

Я старалась следовать советам герра Хоффмана и продолжать жить или, по крайней мере, работать. Мода снова претерпевала революционный сдвиг. Диор с «новым обликом» после войны стремился вернуть женщин к семейной жизни, женственности и кухне. Но сейчас шел 1958 год, и мы чувствовали новую волну энергии, поскольку поколение, выросшее в отзвуках войны, достигло зрелости. Моя первая поездка к Доне Апаресиде имела неожиданный, но длительный результат. Я, беременная, однажды перешла через горный перевал и все же едва смогла преодолеть на высоких каблуках вонючие лужицы в переулке, ведущем к дому медиума. И поклялась, что больше никогда одежда мне не помешает.

Я сосредоточилась на силуэтах, повторяющих контуры тела. Отказалась от складок и сборок, вырезая четкие контуры великолепно сидящего на фигуре платья А-line с расширением от талии, плеч и груди. Моя одежда стала удобнее. Чем больше я работала, тем больше проблем нужно было решить. Работая, я отгоняла горе. Иногда получалось.

В течение следующих двух лет я расширила бизнес за счет парфюмерии и косметики. Еще с той поры, когда я красила Грасе ногти перед походом к сеньору Малуфу, мой интерес и понимание макияжа переросли в страсть и неизбежно вошли в бизнес. Товары предназначались ориентированным на Запад состоятельным бразильцам. Они всегда привозили косметику из Парижа, Лондона, Нью-Йорка и чуть реже из Лиссабона, но у меня было предчувствие, что те времена прошли. Меня, иммигрантку, очаровывали яркий окрас птиц и цветов и пьянящие тропические ароматы, и я черпала в них вдохновение для своей линии.