Книга Преступление Ахана, страница 8 – Дан Берг

— Испугалась, Рахав?

— Я не робкого десятка. Ответила сыщикам, что никого чужих у меня не было и нет, а слухи врут. Те ушли несолоно хлебавши. Я же поспешила к двум иудеям, отвела их во внутреннюю комнату подальше от праздных ушей, сообщила им, какая угроза над ними нависла, и научила, где и как прятаться.

— Ты спасла двух наших, Рахав!

— Верно, спасла. Разведчики благодарно признали это и говорят, мол, давай дадим друг другу зарок. Ты обещаешь не доносить на нас, пока мы прячемся и обследуем Йерихо. А мы поклянемся, что ежели сдержишь слово, то наши воины не тронут твой клан, сиречь сохранят жизнь отцу с матерью, братьям, сестрам, их семьям, и имущество у них не отберут.

— Честный уговор. Вот только как в горячке боя узнать, где ваши?

— Всем родичам полагалось собраться в моем жилище и не высовываться наружу, а чтобы солдаты опознали, который дом мой, я должна была выпустить из окна красный шнурок.

— Ловко придумано! И весь твой клан жив?

— То-то и горе, что не весь! Жена и дети брата — Накман его имя — погибли.

— Не верю, что иудеи не исполнили клятву до конца!

— Клятву они исполнили, да только наши сами виноваты. Когда горел город, любопытная не в меру жена Накмана вышла на улицу поглядеть на пламя и детей с собой прихватила. Вот и поплатились жизнью ослушники.

— А брат жив?

— Накман жив. Горюет сильно. Возненавидел иудеев за убиение семьи и мечтает о мести. Он очень богат, да теперь ума не приложит, как богатство свое употребить. Сочувствую я брату. И золото его зря пропадает.

— Теперь, Рахав, как узнал твою историю, еще сильнее страсть моя возгорелась! Жить не могу без тебя. Ты должна стать моей!

— Напоминаю тебе, юноша, я язычница и пока не решилась твоего Бога принять. Как же ты женишься на мне? Командиров и товарищей позабудешь, веру свою из памяти сотрешь?

— Командиры, товарищи? Теперь нет у меня никого! — запальчиво вскричал влюбленный Ахан, — для меня только ты есть на всем свете. А что мне вера? Ты, Рахав — ты моя вера! То, чего душа ищет — то и есть вера! Я понесу эту веру в сердце моем, и никто не вырвет ее оттуда! Все, что ни есть у меня, все отдам за такую веру!

— Я старше тебя, — сказала Рахав, утерев заблестевшие на глазах слезы, — разве пара я тебе? Сейчас не жди моего ответа и ничего мне не возражай. Возвращайся к своим.

Ахан вышел из шатра и зашагал к своему лагерю.

“Зачем Рахав упомянула, что старше меня, — размышлял он, — разве это преграда для истинного чувства? Я не сумел пробудить в ней любовь ко мне — вот в чем беда. Боюсь, ей больше мил Йошуа. Соперник! Она поведала кое-что о своих обстоятельствах, но в душу к ней я заглянуть не успел. Не жалость ли к страдальцу-брату мешает ей решиться на перемену веры и союз со мною?”

“Она была хозяйкой харчевни, — продолжал рассуждать Ахан, — наверняка имеет слабость к золоту. Как знать, обещай я ей состояние — и полюбила бы меня! Теперь известны мне три важных вещи: Накман мечтает о мести, он богат, и сестра его не прочь разбогатеть. Нельзя ли эти ниточки соединить? Завязавши их в узел, я добьюсь любви Рахав! Пожалуй, мне надо познакомиться с Накманом”.

4

Расспрашивая Ахана о его житье-бытье, Йошуа с сочувствием узнал, что молодой офицер, по существу, одинок в этом мире. Отец и мать его умерли, и нет у него братьев и сестер, только дальние родственники по отцовской линии. Горе сиротливому, ибо, если он упадет, никто его не поддержит. Ему неоткуда ждать наследства, и, как говорится, все свое он носит с собой — то бишь ничем не разжился, кроме личной воинской амуниции. А доходы? Лишь скромная плата младшего командира, да военные трофеи.