Книга Японский любовник, страница 100 – Исабель Альенде

Ларри присутствовал в ее жизни основательно и безусловно, она любила сына со смесью абсолютного доверия и давней привычки — это было удобное чувство, которое почти ничего от нее не требовало. Альма любила Исаака и Лиллиан Беласко, восхищалась ими, продолжала называть дядюшкой и тетушкой и после того, как они стали для нее свекром и свекровью, но к ней не перешло ничего от их деятельной доброты и потребности в служении.

— К счастью, Фонд Беласко занимается обустройством зеленых зон, а не помощью попрошайкам и сиротам, поэтому я могла творить добро, не приближаясь к осчастливленным, — сказала она Ленни.

— Лучше бы тебе помалкивать. Не знай я тебя — подумал бы, что ты чудовищное порождение нарциссизма.

— Если я не такая, то это благодаря Ичимеи и Натаниэлю, которые научили меня давать и принимать. Без них я бы погрязла в безразличии.

— Многие художники — интроверты, Альма. Им необходимо обособиться, чтобы творить.

— Не ищи для меня оправданий. Дело в том, что чем старше я становлюсь, тем больше мне нравятся мои недостатки. Старость — лучшее время, чтобы быть и заниматься тем, что тебе нравится. Скоро меня никто не сможет выносить. Признайся, Ленни, ты о чем-нибудь жалеешь?

— Конечно. О безумствах, которые я совершил, о том, что отказался от сигарет и коктейлей, что стал вегетарианцем и убивался на спортивных тренажерах. Все равно же помру, но буду при этом в хорошей форме, — рассмеялся он.

— Я не хочу, чтобы ты умирал…

— Я тоже, но тут не выбирают.

— Когда мы познакомились, ты пил как лошадь.

— Сейчас у меня тридцать лет трезвости. Мне кажется, я столько пил, чтобы не думать. Я был гиперактивный, с трудом мог усидеть на месте, чтобы постричь ногти на ногах. В молодости я был стадным животным. Всегда среди людей и шума, но даже так я чувствовал себя одиноким. Страх одиночества сформировал мой характер, Альма. Я нуждался в принятии и любви.

— Ты говоришь в прошедшем времени. Теперь у тебя все не так?

— Я изменился. Молодые годы я провел в поисках одобрения и приключений, пока не влюбился по-настоящему. А потом мое сердце оказалось разбито, и я десять лет пытался сложить осколки вместе.

— Получилось?

— Можно сказать, что да, благодаря психологическому шведскому столу: терапия был индивидуальная, групповая, гештальт-терапия, биодинамическая — в общем, все, что нашлось под рукой, включая лечение криком.

— Это что еще за чертовщина?

— Я на сорок пять минут запирался с женщиной-психологом, орал как резаный и лупил кулаком подушку.

— Не верю.

— Именно так. И представь, платил за это. Я проходил терапию несколько лет. Это был тернистый путь, Альма, но я научился разбираться в себе и смотреть в глаза своему одиночеству. Оно меня больше не путает.

— Кое-что из этого сильно помогло бы нам с Натаниэлем, но нам не приходило в голову попробовать. В наших кругах к таким средствам не прибегали. Когда психология вошла в моду, для нас это было уже поздно.

Неожиданно перестали приходить анонимные посылки с гардениями, которые Альма получала по понедельникам — именно теперь, когда они бы ее сильно порадовали, но она как будто не заметила перемены.

После своей недавней вылазки Альма почти не выходила из квартиры. Если бы не Ирина, Сет, Ленни и Кэти, которые не давали ей застыть в неподвижности, она бы превратилась в затворницу. Альма утратила интерес к чтению, телесериалам, йоге, саду Виктора Викашева и прочим делам, которые недавно заполняли ее день. Ела она без аппетита и, если бы не бдительность Ирины, могла бы несколько дней жить на яблоках и зеленом чае. Женщина никому не сказала, что по временам у нее колет в сердце, туманится взгляд и она не может справиться с простейшими обиходными делами. Квартира, прежде идеально соответствовавшая ее потребностям, увеличилась в размерах, расположение помещений переменилось, и когда Альма полагала, что находится возле туалета, она оказывалась в общем коридоре, который успел удлиниться и перекрутиться, так что ей было непросто отыскать собственную дверь — ведь все они стали одинаковыми; пол бугрился, так что Альме приходилось держаться за стены, чтобы не упасть; выключатели тоже не оставались на своих местах, и в темноте их было трудно обнаружить; вырастали новые ящики и полочки, и на них перекочевывали самые привычные предметы; фотографии без человеческого вмешательства перепутывались в альбомах. Она ничего не могла найти: определенно, уборщица и Ирина все от нее прятали.