Книга Японский любовник, страница 124 – Исабель Альенде

В этот момент кто-то толкнул приоткрытую дверь и робко просунул голову. Это была Кирстен. Ирина встала, и женщина обняла ее с тем пылом, который всегда вкладывала в свои приветствия.

— Где Альма? — спросила она.

— На небесах. — Это был единственный ответ, который пришел ей в голову.

— Когда она вернется?

— Кирстен, она не вернется.

— Больше никогда?

— Никогда.

По невинному лицу Кирстен промелькнула тень печали или озабоченности, женщина сняла очки, промокнула их краем футболки, снова надела и наклонилась к Ирине, чтобы лучше ее видеть.

— Ты правду говоришь, не вернется?

— Правду. Но здесь у тебя много друзей, Кирстен, и мы все тебя очень любим.

Женщина сделала ей знак подождать и застучала плоскими ступнями по коридору в сторону дома шоколадного магната, где находился центр лечения боли. Через пятнадцать минут она вернулась с рюкзаком за спиной, задыхаясь от спешки, которую ее большое сердце переносило с трудом. Кирстен закрыла дверь в квартиру, задвинула засов, тщательно зашторила окна, обернулась к Ирине и приложила палец к губам. Проделав все это, Кирстен передала девушке рюкзак и застыла в ожидании с руками за спиной и заговорщицкой улыбкой на лице, покачиваясь на пятках. «Тебе», — сказала она.

Ирина открыла рюкзак, увидела связки бумаги, перехваченные резинками, и сразу же поняла, что это письма, которые регулярно получала Альма, а они с Сетом так долго искали, — письма Ичимеи. Они не исчезли навсегда в банковском сейфе, как боялись молодые люди; они хранились в самом надежном месте на свете — рюкзаке Кирстен. Ирина поняла, что Альма, почувствовав неизбежность смерти, возложила на Кирстен их сбережение и указала, кому их передать. Но почему ей? Почему не сыну, не внуку, а именно ей? Ирина восприняла этот выбор как посмертное послание Альмы, как способ показать, насколько она доверяла своей помощнице, как сильно любила. Девушка почувствовала, что в груди ее что-то ломается, трескается, как глиняный кувшин, а ее благодарное сердце растет, расширяется, трепещет, словно актиния в морской воде. И от этого доказательства дружбы Ирина ощутила себя таким же достойным существом, каким была во времена своей невинности; призраки прошлого начали отступать, и кошмарная власть отснятых отчимом видео стала уменьшаться до своих реальных размеров: это была только дохлятина для безымянных пользователей, без личности, без души, без силы.

— Боже мой, Кирстен! Представь, я прожила большую часть жизни, боясь того, чего нет.

— Тебе, — повторила Кирстен, указав на разбросанное по полу содержимое рюкзака.

В тот вечер, когда Сет вернулся домой, Ирина бросилась ему на шею и поцеловала с новой радостью, не очень уместной в дни траура.

— Сет, у меня для тебя сюрприз, — объявила она.

— У меня тоже. Но давай начнем с тебя.

Ирина нетерпеливо подвела его к гранитному столу на кухне, на котором лежали связки бумаги.

— Это письма Альмы. Я ждала тебя, чтобы их открыть.

На связках были проставлены номера от одного до одиннадцати. В каждой оказалось по десять конвертов, за исключением номера один, содержавшего шесть писем и несколько рисунков. Ирина и Сет сели на диван и просмотрели письма в том порядке, какой установила их покойная хозяйка. Посланий было сто четырнадцать — одни из них короткие, другие подлиннее, в одних содержалось больше сведений, в других меньше, а подпись оставалась неизменной: «Ичи». Письма из первой связки, написанные карандашом, на клетчатой бумаге, детским почерком, пришли из Танфорана и Топаза и были так почерканы цензурой, что содержание терялось. В рисунках уже намечался лаконичный стиль и четкие линии, отличавшие картину, которая сопровождала Альму в Ларк-Хаус. Чтобы прочитать всю переписку, потребуется несколько дней, но при первом беглом осмотре выяснилось, что остальные письма относятся к разным датам после 1969 года: то были сорок лет нерегулярной переписки с одной-единственной постоянной: все письма были любовные.