Книга Мельпомена, страница 89 – Александр Девятов

— Вы тоже бербер? Никогда бы не подумал, что у Вашего народа бывают такие красивые глаза.

Комплимент, который вылетел изо рта Филиппа родился сам по себе, без его непосредственного участия. Пару секунд спустя французу даже стало неловко перед Мелани за то, что он посмел расхваливать глаза другой девушки. Ему показалось это легкой изменой, и пусть тяжесть ее невелика, сути это вовсе не меняло. Алжирка же лишь тихо хихикнула, не придав словам писателя должного значения.

— У моего народа разные глаза, мсье Лавуан, – лицо Аиды стало куда более серьезным. – А если принять во внимание разную кровь, то и вовсе разнообразию диву дашься.

— Кто Ваш отец? – вопрос был грубым, и Филипп быстро это понял, словив на себе гневный взгляд девушки.

— Тиран, одним словом, – голос Аиды был спокойным и ровным. – Француз, опорочивший мою мать своим гнилым семенем. Будь моя воля, я бы отрезала его член и запихала ему в глотку. Но урод, кажется, знал, что его ждет и сбежал, поджав хвост. А зачем тебе?

— Просто удивился отличному произношению… – оправдался Филипп. – Он также хорошо знает язык? – Лавуан указал на бербера за упряжкой.

— Амалу? – улыбнулась Аида. – Его произношение прекрасно, но вот языка Вашего он не знает вовсе.

Мэри засмеялась. Писатель, в глубине души понимавший, что никак не мог знать данного факта, тем не менее был уязвлен насмешкой над своей персоной. В обычной ситуации он полез бы в спор на повышенных тонах, но едва не оскорбив свою спасительницу предыдущей репликой, сдержался, тактично промолчав.

— Как же он оказался у нас, не зная языка? – недоумевал Филипп. – Я слышал, в Алжире сейчас не так плохо, как раньше, так зачем было перебираться сюда?

— В Алжире всегда пески и кровь, – отвела взгляд Аида. – Это Вам скажет любой, кто там пожил. Сколько себя помню, все время была война, все время была стрельба, все время была смерть. Менялись губернаторы и племенные вожди, но суть оставалась прежней. Жить в аду надоедает, мсье Лавуан.

Филипп прекрасно помнил статьи из газет, которые он изредка покупал, где пелись дифирамбы бравым солдатам Французской Республики, боровшихся с дикими туземцами. Всему этому конфликту молодой француз не придавал ровным счетом никакого значения, оставляя на откуп рассуждения на данную тему политиканам и интриганам.

— Человек не меняется, – заключил наш герой, тяжело вздохнув. – Кровожадность – наша основополагающая черта. Кажется, без оной человек и вовсе не человек.

— Вздор, – фыркнула девушка. – Именно так все эти убийцы и рассуждают – напирают на всю естественность происходящего. Но это все глупости. Просто порода людей такая: не видят или не хотят видеть – все равно – всей красоты мира, которую они так яростно пытаются уничтожить. Их темпами цари будут царствовать на пепелище, а поданными будут трупы.

Слова девушки были грубыми, резкими, не дававшими ни малейший шанс на маневр. Позиция была ясной и четкой.

— Категорично, – пробурчал писатель.

— Я – дитя войны, мсье Лавуан. Мы все весьма категоричны и непреклонны. Просто каждый в своем. Многие непреклонны в своем насилии, например, другие же находят себя в пацифизме…

— И к какой же категории Вы относите себя? – Филипп пристально смотрел на собеседницу.

— Я была на обеих сторонах, – Аида увела взгляд от смущения. – Порой приходится полностью пройти чуждый твоей натуре путь, чтобы прийти к правильному для себя ответу.