Книга Креолка. Тайна аристократки, страница 109 – Шерил Сойер

Айша испытывала все большее благоговение перед Раньеро: этот образованный человек часто принимал у себя выдающихся людей; его знали в Европе как издателя великого Метастасио, к тому же он слыл хорошим математиком.

Спустя три недели его состояние, казалось, улучшилось, и уроки музыки стали продолжительнее. Домочадцы посвятили ее в историю его болезни, сказав, что в критические периоды он обычно встает лишь утром, а к середине дня, совершенно измученный, ложится спать. Ночью Раньеро надевал перчатки, чтобы во сне не разодрать себе кожу, и давно отказался от лечения, предложенного врачами. Слуги цинично говорили о провале затеи со знаменитыми «Золотыми каплями», и Айша догадывалась, как обозлит Генеральшу то, что о ее изделии столь нелестно отзываются люди, живущие с ней под одной крышей. Слуги жалели Раньеро, ибо даже в самые тяжелые дни он проявлял сдержанность и щедрость.

Однажды вечером Раньеро велел Айше последовательно петь все гласные звуки в пределах ее диапазона. К несчастью, она вообразила дикого животного, воющего на луну, и ее голос сорвался. Айша рассмеялась. Удивленно посмотрев на нее, Раньеро тоже рассмеялся. Отвернувшись от фортепиано, он положил руки на колени:

— Я так и не объяснил, чем мы занимаемся. Вы не угадали? — Айша покачала головой. — Я боялся, что эта мысль не исчезнет, если облечь ее в слова. Если я предложу вам говорить, то вы больше не сможете петь. Но ваш голос уже сформировался, и более того, он сохранил прежнее очарование. — Немного подумав, он добавил: — В опере есть нечто примитивное. Люди идут в театр слушать оперу, облачившись в лучшие наряды, и считают ее очень утонченной, но привлекательность оперы проста. — Раньеро встал и начал расхаживать по комнате. — Только представьте себе, как в опере звучит голос певца: легкие наполняются воздухом до предела, затем следует мощный выдох, возникает высокий звук. Из глубин нашего существа вырывается крик и проникает в эфир. — Подойдя к окну, Раньеро повернулся и взглянул на нее. — Вы следите за моей мыслью?

— Да, месье.

— Итак, получается крик, но управляемый. Нет, крик неуправляем, иначе он станет сдавленным. Он направляем. Ограниченный словами, этот крик выражает боль, желание или страсть. Слова не должны мешать музыке, они должны быть ее естественным дополнением. Только тогда они способны передать красоту.

— Слова нужно писать после того, как сочинят музыку, чтобы они соответствовали ей?

— И то и другое взаимосвязано, либреттист и композитор работают вместе. Но одного я не выношу: неуклюжего, искусственного языка оперы. Я хочу найти слова, адекватные самой лучшей музыке, не искажающие и не принижающие ее. Поэтому мне пришлось вернуться к чистой мелодии. Вот чем мы занимаемся: мы учим друг друга. Я учу вас петь, а вы меня — слышать.

— Как это может быть, месье?

— Музыка проникает из сердца в сердце. Эта сила есть в вашем голосе, произносите ли вы звуки или не… способны волновать людей. Я заставил вас петь чистый звук, затем знакомые вам песни с непонятными мне словами. Как та песня, в которой мужчина захотел умереть: в ней было название реки.

— Макуба.

Раньеро кивнул:

— Я слушал эти таинственные слова, наблюдал за вашими ртом и губами, слышал сплав слов и музыки.

— А когда я пела на французском и итальянском?