Книга Жёны Шанго, страница 42 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

Когда их с Мбасу продали другому хозяину и разлучили, Алайя от отчаяния утратила веру. Она решила, что поступит так же, как её мать. В конце концов, ведь только глупые белые люди не умеют умирать, когда хотят! А если ей всё равно придётся уйти, почему бы не прихватить вместе с собой белого человека, который взял её в свою постель? Алайя знала свою силу. Знала, что ей хватит нескольких мгновений, чтобы перервать зубами горло хозяина. Но Ошун пришла к ней в ту ночь и была не на шутку рассержена. Что это вздумала её дочь? Совершить убийство?! Дочери Ошун рождаются для любви и радости! Им запрещено забирать жизни! Перепуганная Алайя простёрлась ниц перед ориша и поклялась исполнить её волю. С той ночи она прилежно служила белому хозяину, и тот ни разу не заметил в её глазах ненависти.

А потом Мбасу удалось бежать. Алайя была так счастлива, что не могла даже говорить и мысленно благодарила свою Ошун, великого Шанго и охотника Ошосси, сомкнувшего лес вокруг беглецов. Алайя знала: муж не забудет о ней. Знала, что в джунглях есть целые деревни беглых рабов, что там чёрные люди живут свободно и счастливо. В негритянских хижинах об этом говорили шёпотом, оглядываясь по сторонам. Именно тогда Алайя пришло в голову добавить в вино хозяина порошок фагара, чьи неприметные семена прибывали из Африки в одежде и волосах чёрных людей и прижились повсюду в чужой земле. Это растение давало напитку чуть заметную горечь, и Алайя приложила все усилия, чтобы в постели хозяин думал о чём угодно – только не о странном привкусе вина. И уж тут Ошун была на её стороне! В ту ночь Алайя служила своей ориша так, как никогда прежде. Белый аджогун, насытившись ею, рухнул без чувств на постель. И тогда Алайя, никем не замеченная, выбралась в окно и пошла в хижины рабов.

Её послушались: о киломбу в лесу слышали все. Всем хотелось избавиться от боли и мучений. Все хотели быть свободными. И в эту ночь, впервые за много лет, над плантацией грянули барабаны макумбы! И ориша спустились к своим детям: неистовый Шанго в красно-белых одеждах, смеющаяся Ошун, суровый воин Огун и охотник Ошосси, и воинственный крик Йанса заставил трепетать проснувшихся надсмотрщиков. И слабым отзвуком отозвались им из леса барабаны киломбу. Не было чёрного человека, который не знал бы языка нгома^[53]: и йоруба, и эго, и хауса пользовались им, передавая новости через леса и саванны.

Мулаты-надсмотрщики, разумеется, понимали, что происходит в негритянских хижинах по ночам. Но они смотрели на макумбу сквозь пальцы, отлично зная: на фазендах, где чёрных людей в пять-шесть раз больше, чем белых, следует быть осторожными и не перегибать палки. Серьёзную опасность представлял лишь Фелипе, всецело преданный хозяину. Но порошка фагара у Алайя хватило и на него.

Барабаны из хижин взывали к джунглям каждую неделю – и киломбу отвечала. Нгома говорили о том, что Мбасу помнил и жену, и сына, и оставленных на плантации друзей. Он просил повременить. Он хотел освободить рабов не только фазенды Дос-Палмас. Его воины были наготове, в киломбу насчитывалось больше двух сотен молодых мужчин, которые горели жаждой отомстить и рвались в бой. Но Мбасу недаром был вождём. Он ждал. Ждал времени дождей, когда вздувшиеся реки отрежут сразу несколько фазенд от побережья. Когда война, которую белые ведут друг с другом, будет занимать их гораздо более, чем беглые рабы в глубине джунглей.