Книга Полынь – сухие слёзы, страница 56 – Анастасия Дробина

У Иверзневых Никита провёл все рождественские каникулы и к концу их совсем освоился в этом безалаберном, шумном доме, где все неистово любили друг друга. Он привык и к вечерним чтениям, когда так уютно было сидеть за столом с зелёной скатертью, смотреть на лампу и слушать голос Марьи Андреевны, и к прогулкам по Москве, и к совместным походам в церковь, и к шахматам со старшими братьями Иверзневыми, и к пирогам Егоровны, каждый размером с Сашин кулак, и к постоянным, с утра до ночи, приездам гостей. Последним Никиту представляли исключительно как «лучшего математика корпуса, великолепного шахматиста, первого силача, Мишеньке так спокойно в корпусе под его покровительством!». Сначала он смущался и пробовал возражать, но Марья Андреевна мягко и решительно пресекала эти поползновения: «Оставьте, Никита, я лучше знаю!» – и в конце концов он перестал спорить.

Когда каникулы закончились, Марья Андреевна отправила полковнику Закатову длиннейшее письмо, где восторженно распространялась о достоинствах и талантах его сына и на правах родственницы просила разрешения забирать Никиту на все рождественские и летние каникулы и впредь («Ведь дорога до Смоленска нынче так дорога, даже на своих, а нам это ничего не будет стоить, поверьте!»). Никита не сомневался, что отец, привыкший все средства тратить на содержание Аркадия в полку, согласится. Так и вышло.

Годы шли – один за другим. Поступил в Академию Генштаба, с блеском окончил её, женился и зажил своей семьёй в Петербурге Александр. Окончил корпус и отбыл в Польшу, в расположение своего полка, Пётр. Миша всё же сумел настоять на своём и за два года до выпуска из корпуса перевёлся в гимназию – с тем, чтобы потом поступить в университет. Марья Андреевна рыдала и сокрушалась, что не выполнила завета покойного мужа: всех сыновей отдать на военную службу. Но Пётр потихоньку сказал Никите, что на самом деле маменька рада до смерти: младший обожаемый сын останется при ней, в Москве. «Ей бы ещё и Верку навечно к своей юбке пришпилить – так и вовсе более ничего для счастья не надобно! Да какое там… Верка у нас – создание вольное и свободное!»

Вера всё же окончила институт: мать, убеждая её, нажала на самые чувствительные струны дочкиной души, уверяя, что только после получения аттестата Вера сможет заниматься преподаванием. Аргумент был серьёзный, и Вера смирилась. Она даже окончила дополнительный курс при институте, сдала экзамен на звание домашней учительницы, около полугода неплохо зарабатывала домашними уроками, а потом мать приискала ей место гувернантки в доме графа Соловина, в Подольске. Место было очень удачным, с платой около шестидесяти рублей в месяц: девочку необходимо было подготовить в пансион, а мальчика – в гимназию.

Никита хорошо помнил Веру в день проводов: высокую, худенькую, с тяжёлой короной из чёрных кос на голове, в строгом, без украшений, платье со стоячим воротничком, с тщательно скрываемым волнением в глубине тёмных глаз.

— Вы ведь будете писать мне, Никита?

— Разумеется…

Несмотря на обещание, ни одного письма ей Никита так и не написал. Самому себе он объяснял это невозможностью скомпрометировать Веру перед Соловиными: молодой девушке было неприлично получать письма от знакомых мужского пола, ведь, что ни говори, а родственником Вере он не был. К тому же Никита подозревал, что Вера просто шутила, прося его писать. За все шесть лет их знакомства между ними не было и намёка на самый невинный флирт. Вера никогда не кокетничала с Никитой, обращаясь с ним совершенно так же, как с братьями, – ровно, спокойно, чуть насмешливо, очень ласково. Никита был благодарен ей за это, но всё же вид молодых людей, друзей Александра и Петра, постоянно бывавших в доме и вовсю ухаживавших за Верой, приводил его в тихое бешенство. Утешало лишь то, что мадемуазель Иверзнева держала себя с кавалерами крайне холодно, – чем приводила в отчаяние мать.