Книга Ностальгия по унесенным ветром, страница 27 – Татьяна Иванова

— Так мне и надо, я сама этого добилась. Правильно Ретт сказал как-то, что я отпихнула наше счастье своими собственными руками. Мамушка, Мамушка, он никогда не вернется ко мне, никогда!

Прошло еще три дня, и однажды за ужином Ретт сообщил, что уезжает. Поезд уходил рано утром, и он ушел, даже не попрощавшись с ней.

Проснувшись как обычно, она вышла из спальни, чтобы спуститься к завтраку и увидела Уэйда в гостиной. Услышав ее шаги, он обернулся.

— Доброе утро, мама!

— Доброе утро, Уэйд, ты позавтракаешь со мной?

— Нет, я не голоден, мы с дядей Реттом пили кофе.

— Вот как?!

— Да, я провожал его сегодня.

— И ты потому встал так рано?

— Да, дядя Ретт сказал мне, что уезжает сегодня на семичасовом поезде, и я проснулся, чтобы проводить его.

— Мама, можно я пойду к Бо?

— Да, конечно, только не с самого утра и пригласи его к нам сегодня поужинать.

— Хорошо! – Уэйд, вполне довольный, вприпрыжку побежал к себе.

Через мгновение его шаги, раздававшиеся на лестнице, затихли, и Скарлетт осталась одна в своей большой гостиной. Ее взгляд машинально блуждал по богато убранному помещению, объятому гнетущей тишиной.

Ретт уехал! Скарлетт ощутила это всем сердцем, и оно глухо заныло. Отчаяние навалилось на нее с такой силой, что ей захотелось крикнуть от боли, пронзившей душу на весь дом, чтобы нарушить его мертвую, холодную тишину. Ее рука опустилась на лестничные перилла, и она, подавляя в себе желание закричать, с такой силой сжала деревянную полированную поверхность балясины, что надломила ноготь на пальце.

— Ретт, Ретт! Выстукивало ее встревоженное сердце. – Ретт, Ретт! кричала ее одинокая душа.

А ведь порою, в порыве злости, она думала, что лучше бы ему уехать, таким чужим и безразличным он был. Сейчас же, она поняла, что была готова вынести любое его поведение – и отчуждение, и безразличие, и задумчивую угрюмость, когда он возвращался с кладбища сам не свой, лишь бы у нее была возможность видеть его каждый день, вставать с ощущением того, что он дома!

Скарлетт одиноко стояла у лестницы, предаваясь своему горю, и соленая пелена слез застилала ей глаза. И вдруг ей стало душно в этом большом, любимом ею доме. Сейчас он почему-то предстал перед ней чужим и даже каким-то враждебным, словно был виновен в том, что Ретт уехал. Он угнетал ее своим величием, тишиной и безмолвием, он был бездушным и неживым. Да, ей было не по себе, и хотелось бежать куда глаза глядят, но почему? Ведь это творение ее собственных рук, ее гордость. Как радовалась она, с шиком обставляя эти комнаты и мечтая о приеме гостей. Как утопала босыми ногами в новых бордовых коврах. А сейчас вдруг ее одолела тоска, – тоска по теплу душевному, которое не мог заменить ни один ковер в ее пустынном, большом доме. Сейчас бы она убежала отсюда, но куда? Нет прибежища, нет пристанища!

После похорон Мелани именно сюда неслась она со всех ног, здесь был Ретт, и она поняла, наконец, что он ее очаг, свет ее душевного тепла, а теперь здесь холодно и пустынно без него, и бежать ей уже некуда.

Она повернулась и медленно пошла по лестнице наверх, не отдавая себе отчета, куда и зачем. Дверь в спальню Ретта была приоткрыта. Слуги еще не убирали комнаты, и здесь все было так, как он оставил – его помятая постель, пепельница с недокуренными сигарами, уныло стоящая на краю стола, разбросанные вечерние газеты, атласный халат, небрежно брошенный на спинку стула, раскрытый бельевой шкаф и ночные туфли, выглядывающие из – под кровати.