Книга Подсластить победы горечь, страница 98 – Татьяна Иванова

— Они там в Центре совсем тупые?! — вскинулся Таубен. — Речь же идет о «реконкисте». Епископ надеется идейно нас уничтожить, подменить наши ценности своими, замешанными на оторванных от жизни фантазиях. А вы говорите — поддержать нас.

— А они у нас есть? — хмуро уточнил Айвен.

— Что?

— Есть, спрашиваю, идейные ценности, или только в денежном эквиваленте?

— Ну как же. Например, своих ни за что не сдаем чужим, — Таубен, прищурившись, в упор глядел на собеседника. — Патриотизм, то есть. Не слышал?

— Какой-то он у тебя агрессивный, твой патриотизм.

— Айвен! Меня иногда поражает твой цинизм.

Прогрессор не ответил, на несколько секунд наступила тишина.

— Я тоже отлично помню притчу о том, как ветер и солнце пытались отнять у путника плащ, — снова заговорил Таубен со странной горечью в голосе. — Ветер пытался просто сорвать плащ, а солнце обогрело путника. Второе получилось результативнее, но ведь цель все равно — снять плащ, не так ли?

Айвен вздохнул и снова промолчал.

— Лично я считаю, что действия ветра честнее.

— Ты вообще очень честный, Генрих, — примирительно сказал Айвен.

— И потому сообщаю, что буду подавать свой протест в связи с происходящим в Остарии наверх. В Центр Координации, или выше, — он обвел взглядом своих слушателей, задержав глаза на Насте, с трудом сдерживающей возмущение, отчего ее глаза, и в спокойном состоянии сияющие, сейчас метали голубые молнии каждый раз, когда девушка взмахивала ресницами.

— Что вам не нравится, стажерка? Тоже не хватает любви? Так ведь епископ — старик, физически не способный на любовные отношения. К тому же, почти все прогрессоры — мужчины. Как вам такая однополая любовь?

— Иди, Генрих, иди, — Айвен мягко подпихнул эмиссара к выходу. — Ты сказал, мы услышали.

— Что с него взять? — тихо продолжил врач после ухода Таубена. — Он с младенчества — по интернатам. Не знает, ни что такое отцовская любовь, ни материнская. О братско-сестринской я и вообще молчу. Ему знакомо только то, что с выраженным сексуальным оттенком. По себе он и о других судит.

— Это его не оправдывает, — возмущенно ответила Настя. — Пусть он не испытал отцовской любви, пусть! Ты тоже ее не испытал. У него есть сердце. Должно быть, по крайней мере. Он мог бы просто ощутить, почувствовать любовь там, где она есть.

— А кто тебе сказал, что он не чувствует? — вздохнул Айвен. — Он чувствует. Потому и злится.

— И все-таки, я тоже подам рапорт в Центр, — решительно заявила Диана. — Остария не должна стать полигоном для эмиссара из Борифата.

— Я могу попробовать, Нель, создать электрическую связь между городами для его величества, — задумчиво сказал Сид, когда Фенелла вспомнила о предложении дона Цезара, одобренном королем. — Нужно только, чтобы дон Альвес признал меня обученным рыцарем и отпустил на свободу, — новоиспеченный ученик рыцаря поморщился. — Еще требуется участие в турнире. Потом я смогу заняться чем-то стоящим.

Он замолчал, в очередной раз увлекшись перебиранием и поглаживанием пальчиков молодой супруги. Фенелла опустила голову ему на плечо и тоже молчала. В западной части замка графа де Карседа царил послеполуденный зной, но в увитой виноградом небольшой галерее, приподнятой над отдельным садиком западного крыла, было свежо. В галерею выходили покои Сида, сюда же по потайному ходу приходила его жена. Здесь, в западной части замка, за его мощными стенами, было тихо, в то время как повсюду в замке всё суетилось вокруг ждущей первенца Лианды де Карседа. Несмотря на постоянные уверения Айвена, что беременность протекает нормально, положение ребенка идеально, дон Альвес вел себя так, как будто его любимой предстояло героически погибнуть через несколько месяцев. Выполнял не только любой каприз, но даже тень каприза, которую ему удавалось уловить в зеленых глазах Лианды. Но в западном садике никто не суетился. Солнце в тишине золотило листву деревьев, вспыхивало на рыжих апельсиновых плодах, искрилось в струях водометов, подсвечивало белоснежные лепестки апельсиновых цветов и разноцветные розы, во множестве цветущие повсюду.