Книга Кружевные закаты, страница 273 – Светлана Нина

— Нам нужны новые смышленые союзники, раз мы остались без головы.

Светлана онемела, а Василий, сощурившись, смотрел на предводителя.

— Едва ли мы осилим это вчетвером, когда один болен.

— У нас есть безмолвные помощники, пусть делают свое дело.

— Но в случае чего схватят не этих анархистов, а нас…

Алина взорвалась.

— Я дала тебе шанс не для того, чтобы ты наводил здесь страх! Если что-то вам не угодно, милости просим прочь отсюда! Организация наша большая, но, пока эти пустобрехи раскачегарятся, сколько воды утечет? А мы должны уничтожить этого подлеца до того, как нас арестуют. Впредь наука им будет не задевать наших.

Когда Виригина, обидевшись и допытывая сама у себя, отчего Алина стала столь раздражительна (уж ее положение было серьезнее), Василий вновь пытался свести разговор к своим чувствам.

Алина подумала, посмотрела на Василия, его поросшую волосами родинку на его шее, отчего ее начало мутить, затем на блеклые выпуклые глаза. Подумала, что, хоть он в отличие от всех остальных и оценил ее, и, возможно, понимал лучше других (со своего видения, считая ее человеком, которому вообще чужды чувства, что придавало ей в его глазах романтично – героический ареол девушки, отказавшейся от всего во имя идеи), она не может отдаться ему даже под угрозой навечно остаться старой девой. Не изведать сполна всей прелести любви… Пусть так, зато не придется попирать собственные идеалы. Да, она уже хотела испытать перед дышащей ей на ухо смертью все, но лучше оставить это задумкой, чем необходимостью потом стыдливо прятать глаза и думать: «Зачем я сделала это?» Сам Василий ни на йоту не верил в их дело, всего лишь следуя за Алиной и желая, быть может, заодно получить по заслугам славы и уважения. Если бы она разгадала его, ее мятежная душа, любящая народ и взывающая к справедливости, была бы невероятно рассержена и разочарована.

— Нет, негоже нам отвлекаться на то, что так любят слабаки, которым нечем больше занять себя.

Алина подумала, что лукавит беспардонно, сама пытаясь верить себе, надеясь, что, обернутые в правдивую для ее натуры обложку совладения с собой, эти слова станут, наконец, правдой. Но он, похоже, поверил.

— Хорошо, – спокойно произнес Лискевич, сосредоточенно смотря в одну точку. – Но позволь мне быть ближе к тебе. Можно и с дружбы начать. А я всегда хотел заняться чем-то полезным. Вы восхищаете меня.

«Неужели он все еще надеется?» – удивленной благодарностью отозвалось в сознании Крисницкой. Она сдалась – от настороженности, которую она всегда чувствовала по отношению к нему, которую не могла объяснить, но которая всегда омрачала их шаткую дружбу, не осталось следа. Нельзя так дурно судить о людях, которые тебя любят. Любят, зная о недостатках, столь не почитаемых в прилизанном суждении общества о девушках. Не то, что некоторые, перед которыми она показывала лучшие стороны, но так и осталась не у дел. И почему черты ее характера рядом с Василием ей самой казались пикантными и своеобразными, а в беседах с Андреем, даже понимая его признание ее ума и стойкости, вызывали чувство вины? Недовольное сожаление из-за того, что Василий внушает непрошенную жалость, мешало ей. В отношении его ей препятствовало все.

«И зачем только он вызвал меня сюда, как будто невозможно было встретиться на конспиративной квартире», – в очередной раз задалась поминутно вскакивающим в сознании вопросом госпожа Крисницкая, меряя уверенными шагами центр Петербурга. Сама себе она казалась весьма респектабельной и значимой в такие минуты. Крисницкая предпочитала более не контактировать ни с кем из подданных Кости и узнавала обо всем от Лискевича.