Книга Кружевные закаты, страница 99 – Светлана Нина

Но Дмитрий не мог проникнуть вглубь своего поверхностного сознания, не представляя, из чего истекают его проблемы и вовсе не думая, что вообще в чем-то ущемлен. Как и большинство Казанов, он был глубоко несчастен в душе, сам себя затуманивая собственной успешностью. Ведь, в сущности, единственное счастье человека, не подчиненного глобальной идее власти, искусства или науки сводится лишь к в той или иной мере преломленному желанию быть любимым и нужным. И повезет тому, кто все же осознает это.

Тихая семейная жизнь казалась Мартынову пресной, и в то же время возбуждала в нем почти мистическую неудовлетворенность, которую он не решался объяснить потребностью в том же. Все это так причудливо и тонко вплелось в его сущность гранью сомнений и нереализованных скрытых стремлений, что Дмитрий не мог уже сказать, почему порой ему становилось нехорошо без видимых причин. Ощущая то ли тоску, то ли скорбь, а, быть может, и вовсе зависть, смотрел он порой на верных мужей и добродетельных жен, над которыми в обычно время насмехался. И от догадки, что что-то не так в нем самом, что жизнь его не была каноном, что он как никто другой нуждается в матери, ему становилось не по себе, ему становилось почти страшно. Дмитрий со многими сходился, но никто подле него надолго не задерживался. Он петушился и объяснял это настораживающее обстоятельство тем, что никто ему не пара – ни друзья, ни возлюбленные… Что он выше их всех. И, поскольку был он так красив и востребован, ему верили безоговорочно, не пытаясь даже рассудить, что к чему.

Старший сын блистательного семейства Мартыновых рос обыкновенным ребенком – в меру шалил, в меру проявлял способности. С самого раннего детства он видел, что мать, тогда еще светская львица в зените величия и красоты, уделяла детям столько внимания, заботы и сил, сколько находила, или, вернее, сколько считала нужным. То есть сколько позволяла Ефросинье обязанность быть на виду и создавать видимость блеска. Кто-то резонно мог бы заметить: «Зачем? Ведь можно создать не иллюзию, а настоящий комфорт и счастье в семье, если только уделять ей больше искренности». Но таковы были Мартыновы… Им важнее было казаться, чем представлять. В то время это казалось маленькому Митеньке естественным, но, повзрослев, он однажды осознал, что другие матери других детей порой ведут себя иначе. Тогда же он начал чувствовать себя в тени среднего брата. Не то чтобы тот был умнее или красивее Дмитрия… Но яростная любовь матери делала его самоуверенным и снисходительно – подтрунивающим по отношению к остальным, так что скоро между братьями установились отнюдь не дружественные отношения. Ко всему прочему Ефросинья Петровна всегда утверждала, что безумно любила покойного супруга и свято чтила его память, прилежно молясь о его душе, хотя и при его жизни, и после не была лишена внимания охотников до приключений. Ирония заключалась в том, что она уже была занята к тому моменту, когда на нее начали обращать повышенное внимание. Стоит выйти замуж, и у девушки объявляются нежданные поклонники, обитающее ранее неизвестно в каких материях. Вот незадача!

Не так уж радостно было и взросление девочек Стасовых, и Дмитрий с Анной говорили об этом… Когда ему было интересно, то есть крайне редко, только наигравшись уже самым приятным действом между полами. Способ воспитания Анны, как последней дочери и любимицы родителей, подавлял ее, делая удобной. Чтобы потискать, как кошечек, и не быть поцарапанными, родители – безвольный отец и мать, сама воспитанная в почитании строгости, больше остального поощряли в дочерях послушание и кротость, совсем напрасно возводя их в добродетель.