Книга Раны Армении, страница 121 – Хачатур Абовян

Сгинь, жизнь моя, помрачись, день мой, чтобы не говорить мне, что и я тоже мать, я тоже сына родила, что и меня поздравляли, что и я должна была сыном своим наслаждаться, а когда бы глаза сомкнула, сын бросил бы горсть земли на меня, обхватил бы мой гроб, предал бы земле мертвое мое тело, плакал бы надо мною, стал бы над моей головой и промолвил бы этими родными, святыми своими устами. «Царство небесное тебе, мать моя, – о мать моя, кабы еще раз глаза наши встретились, уста приникли бы друг к другу, а потом и отнял бы господь мою душу!..»

Душа моя глубоко, – не вынешь ее и не отдашь богу. Сердце мое – не в руках моих – в огонь не бросишь, не сожжешь. До неба рука моя не достигает, до слуха твоего голос мой не доходит.

Птица ли пролетит надо мною – я имя твое называю, идет ли дыханье из губ моих – тоска по тебе сжигает меня испепеляет мне все нутро. Глаза ли смыкаю – сердце мое разрывается, рот замкну – мысли путаются. В дом ли войду – стены для меня – ад. Наружу ли выйду – горы и ущелья оплакивают горькую мою долю. На небо погляжу – ни звука. На землю посмотрю – ни вести. Лягу ли головой на подхшку – задыхаюсь. Во сне и наяву все ты мне мерещишься, все стоишь перед глазами. Слезы мои – что море, Агаси-джан. От охов да вздохов дыханье мое пресеклось, душа изнемогла. Нет на голове моей волоса, чтоб я его по ветру не развеяла. Нет на лице моем места, чтоб я его не изранила. Камня такого ни дома, ни во дворе не осталось, чтоб я им в грудь себя не била. Руки устали голову колотить, от плача глаза померкли, но увы… увы!.. Душа моя не мною дана, не скажешь ей – «выходи!». Если и заживо сойду в могил, – чей голос услышу, чье лицо увижу, кому душу отдам, к чьим ногам преклоню голову, кого обниму этими руками окоченевшими, что кому скажу этим языком иссохшим?

Если и умру, Агаси-джан, душа моя все равно будет над тобою реять; буду жить, дорогой сын, – жизнь моя и ныне и впредь счастью твоему отдана. Будет ли душа моя на небе, тело будет у ног твоих; пока буду здесь дышать, ты всегда будешь заветным желанием моего материнского сердца. В землю ли обращусь – произрастут из меня плоды для тебя; водою ли стану – оросит она поля и цветы твои; в раю буду – так соловьем слечу, сяду на ветку твоего дерева – сладкий сон на тебя навею; на земле буду жить – принесу всю себя в жертву, – только ты цвети, возрастай, укрепляйся, ненаглядный мой!

Голубь ты мой, свет мой, Агаси-джан, материнской заботой взлелеянный, свет очей отцовских, дитятко мое, всем светом хваленый, богом любимый, людям приятный, жизнь моя, Агаси-джан!

Ты шипы сажал, а вырастали розы; камня касался – камень одушевлялся. Одна была у тебя душа, но у тысячи бедняков была она в сердце; одно было у тебя дыхание, но у тысячи бедняков оно из уст выходило. Одно было у тебя имя, – но на весь свет оно славилось. Две было у тебя руки, – одна милостыню раздавала, другая людские слезы утирала. Кому сказал ты обидное слово, – что так проклял он меня? Перед кем захлопнул дверь, – что он такую беду на меня накликал? Кого ты видел простертым и мимо прошел, – что напророчил он плач твоей матери?

Чье молоко ты пил, – что оно желчью для тебя обратилось? У какой матери на руках возрос? – почему она день и ночь не благословляла тебя? У какой матери на коленях спал – почему же она, любуясь на потный лобик твой, тысячу раз не обращала взор к небу, не лила слез на лицо твое и не сказала грешными устами своими: – Велика слава твоя, господь создатель! Ты послал, ты и сохрани, жизнь мою возьми, к его жизни прибавь, упаси его от напасти, глаза мои выколи! Меч ли должен сразить его – пусть сперва мне в сердце вонзится. Огонь ли должен сжечь, пусть меня испепелит. Пусть глаза мои вытекут, чтоб его глазам не болеть. Боже, царь небесный, пошли только, чтоб он окреп, вырос, достиг своего желания!