Книга Раны Армении, страница 70 – Хачатур Абовян

Сердца сардара и ханов мы еще кое-как подарками да деньгами задабриваем: и католикос, и епископы и днем и ночью вокруг них хлопочут. Но что творят с несчастными простыми монахами и служками, врагу своему не пожелаю! Грозят палкой, шашкой, ругают их целый день так и сяк, бьют – и чего только не требуют! То коней не туда поставили да не так корму им задали, поднесешь им самое их любимое, а они говорят: не годится. Наших коней и скотину вон выгоняют. А уж свиней – так беда! Как увидят, так и давай разрубать шашкой пополам – ведь они, известно, враги свинины. Хлеб, нами испеченный, кушанье, нами сваренное, мясо нашего убоя, даже вещь, к которой мы прикоснулись, – все у них считается поганым. В амбары лезут, в погреба, все сами, двери высаживают, хватают, что хотят, и непременно собственными руками, – сколько при этом зря повысыплют! – топчут, ломают, крушат, портят. Заберут и вынесут, изготовят сами по своему вкусу, и опять к нам пристают.

Всю-то ночь и мальчики-плясуны, и цыганки, и кяманча, и саз – кто пляшет, кто гадает, кто горло дерет, кто голову ломает, – а все, чтоб ублажить этих нехристей. Что же до вина, так пить они научились, да еще как! А мы – не приведи бог! всю ночь должны стоять перед ними, иногда и на коленях, скрестив руки на груди, в полное их удовольствие. Нередко бывает, что они и монаха исполосуют шашкой, изранят всего. Да, пока не выпроводишь их за ограду обительскую, – очень туго приходится.

Ежели они с нами такое творят, – так что ж про вас говорить? Мы должны терпеть, жизнь – терпение. Может быть, и откроются для нас двери милосердия божия или же погибнем, уйдем из этой жизни и сподобимся узреть святой лик божий, – выход во всяком случае найдется. Христианин не должен мечом устраивать дело свое. Его меч – терпение и вера.

Вон – Агасн, глупый деревенский осел, что натворил? Из-за одной девицы поднял меч, – так сколько бедные канакерцы пени заплатили, и старик, отец его, и старейшины сельские вот уже пять лет сохнут в тюрьме, в колодках томятся и еще бог знает, какой им будет конец. И мелик Саак за них просил и католикос просил, ничто не помогло. А сам он бродит по горам, словно обезумевший, совершает нападения, перерезает дороги, – вот так проводит свои горькие дни. Кто знает, к какому камню преклонит он голову, где затравят его собаки да волки?

Не лучше ли втянуть в себя голову да помалкивать? Нет, любезные вы мои, нам надобно, елико возможно, себя соблюдать: скажут «да» – и ты скажи «да»; скажут «нет» – и ты – «нет»; скажут – «сядь» – садись; скажут «встань» – встань, – а там видно будет.

Говорят, русские уже до Апарана дошли. Кто знает, – на них, быть может, и возможно положиться, пути господни неисповедимы. Да заострит бог их меч! Лишь бы нога их ступила на нашу землю, – а там пусть нас берут, в жертву приносят. Только торопиться не надо. Цицианов и Гудович Еревана не взяли, – быть может, господь того не захотел, чтобы еще раз подвергнуть нас испытанию. Мало ли мы терпели – потерпим и еще, посмотрим, чем это для нас кончится. Но опять говорю: христианин и за рукоять меча браться не должен – если бы даже камень дробили у него на темени^[3]. Звонят ко всенощной, пойдемте в церковь, помолимся, – успеем еще наговориться. Мальчик, подай клобук, подставь башмаки. После всенощной времени еще много, ночь длинна, делать нам нечего, столько еще будем беседовать, что вам спать захочется.