Книга Смерть под ореховым деревом, страница 122 – Анви Рид

— Я хочу спуститься к нему, – неожиданно для самой себя сказала Иви.

Герберт, удивившись, протянул ей руку.

— Ты чувствуешь отвращение к нему или ко мне? – спросила Иви, когда тот обхватил ее за талию.

— Я чувствую лишь почтение. К вам двоим, – склонив голову перед мертвецом, произнес он. – Твой отец обезумел из-за меня, как я могу его за это винить?

Он помог Иви спуститься, и та, громко сглотнув, села на колени перед мертвым телом. Ей было тяжело смотреть на отца, такого спокойного и наконец свободного. Свободного от страхов, что жили в нем долгие годы. Они питали его вместо воздуха, струились по венам вместо крови, и лишь о них он думал постоянно. Иви любила отца, и смотреть на него, даже спустя столько лет, было невыносимо, ведь в день похорон она так и не смогла как следует с ним проститься. Не хватило духу взглянуть на него, да и сейчас она еле сдерживала слезы, что комом встали в горле. Иви не понимала, что чувствует. Ворох эмоций давил на нее, захлестывал бурной пучиной, выбивал из легких кислород, лишал сил. Она хотела злиться на отца, хотела корить за те муки, что он ей причинил. Открой он сейчас глаза, поднимись он на ноги, Иви кинулась бы на него с кулаками. Принялась бы бить по спине и бранить. Схватила бы за рубашку и, рыдая, не переставая задавала бы вопросы: «Почему ты сделал это со мной? Почему заставлял бояться? И почему всегда оставлял меня одну?» Вопросы закончились бы лишь тогда, когда в мире кошмаров наступило утро. А именно – никогда. Иви хотела знать ответы, хотела услышать голос отца и боролась сама с собой, чтобы не попытаться его разбудить.

Злость и досада сменились чем-то иным. Чем-то, что любая дочь испытывала к своему отцу. Любовь, долг, благодарность. Открой он сейчас глаза, Иви бросилась бы ему на шею, повисла бы на ней, как маленькая, и заплакала, уткнувшись в плечо. Утонула бы в его грубых объятиях. Впитала бы напоследок всю его любовь без остатка. Отец оберегал по-своему и дорожил ею. Она сказала бы ему: «Спасибо». Поблагодарила за Отто, за себя и за мать, которой отец обещал воспитать достойных детей. Он справлялся как мог. Как умел. Может, поэтому сошел с ума? Теперь Иви хотела перед ним извиниться. Слезно молить о прощении за то, что позволяла справляться со всем в одиночку, и за то, что он так и остался неуслышанным.

Иви прикусила губу. Боль отрезвляла, возвращала из омута воспоминаний сюда, в могильную яму, где лежал отец.

— Ты научил меня бояться, – тихо сказала ему Иви.

Положила свои теплые ладони на его холодные пальцы. Они были каменными. Совсем не живыми.

— Страх родился в тебе тогда, когда тебя предал тот, кто должен был оберегать, – сказал Герберт. – Предал твое доверие. Твою веру. И твои детские мечты. Простишь ли ты его? Или уже простила?

Иви стиснула пальцы отца, и конверт, что был в его руках, скатился по рубашке на землю.

— Я думала, что больше не боюсь людей и кошмаров, которыми ты меня пугал. – Иви взяла конверт. – Но теперь я не боюсь и предательств. У монеты есть две стороны, и благодаря тебе я начну смотреть на каждую из них.

Помолчав с минуту, Иви встала на ноги. Ей было достаточно этого времени, чтобы запомнить лицо отца. Его спокойствие и, как посчитала Иви, вознесение. Сердце ее перестало биться в истерических конвульсиях и, найдя покой, что наконец-то подарил ей отец, успокоилось. Утихло, перестав кричать.