Книга Энигма, страница 165 – РуНикс

На второй была изображена та же девушка с будто бы живыми змеями в волосах. Она лежала на алтаре, глядя на луну, в то время как затененная фигура в капюшоне сжимала змей в кулаке, частично внутри, частично выходя за пределы рамки, ее тень искусно скрывала наготу девушки.

Контраст между картинами, их образами и вызываемыми эмоциями был ощутимым. Салем знала, что Каз нарисует ее, ожидала этого, ведь с самого начала он то и дело просил девушку позировать.

Когда-то она видела свои фотографии, слитые в сеть без согласия, слышала перешептывания за спиной – и не чувствовала ничего, кроме последствий травмы и ненависти к себе. Теперь же, стоя здесь и глядя на свои образы, выставленные на всеобщее обозрение хоть и неожиданно, но с ее ведома, слушая все те же чужие голоса вокруг, она испытывала нечто иное. Салем чувствовала себя красивой. Сильной. Обожаемой.

И она поняла, что все дело во взгляде.

Те фотографии несли разрушение. Эти картины – желание.

А слова людей вокруг теперь были пропитаны восхищением. Все знали, что это она на холстах, на двух картинах, которые Каз выставил, но решил оставить себе, заявляя права на Салем перед всем миром, увековечивая ее на долгие времена, даже после того, как их не станет.

От этой мысли у нее защипало глаза.

Даже когда они умрут, новые поколения будут смотреть на его работы и знать, что Салем была его музой, его возлюбленной, что она принадлежала ему.

Еще никогда Салем не чувствовала себя такой желанной, такой нужной, такой обожаемой, как сейчас.

— Он любит тебя, – заявила дочери мать.

Салем взглянула на нее. Селина Салазар смотрела на картины слегка затуманенным взглядом, и Салем знала, что она тоже сравнивает их с фотографиями. И сказанные ею слова, особенно в таком контексте, значили очень много.

Она права.

Каз любит ее.

Салем чувствовала это каждой клеточкой тела.

Более громкого признания нельзя было придумать, если бы только Каз не встал на колено и не сделал предложение с кольцом. Но так даже лучше. Бессмертное признание. Оно превосходило смерть, выходило за ее пределы, разрывая замкнутый круг.

Поэтому Салем впервые позволила себе быть смелой.

Она отпустила руку матери и направилась к Казу, с каждым шагом сердце колотилось все сильнее, пока взгляды большинства устремлялись к ней, в то время как единственный взгляд, имевший для нее значение, – стальной, горячий, напряженный – ни на секунду не отрывался от нее. Она подошла к Казу, как в ту ночь у костра, и почувствовала, что здесь и завершился цикл, а ее мир обрел целостность, когда она поднялась на носочки, обхватила Каза за плечи и поцеловала.

Не просто чмокнула, как в ночь вечеринки, а подарила ему глубокий, собственнический поцелуй, заявляя на него права на глазах у всего мира, пока фотографы увековечивали этот момент под его картинами. Каз обхватил девушку руками, поглощая, – его жажда, его благоговение, его любовь к ней были настолько ощутимы, что последние осколки льда в душе Салем растаяли под его жаром.

Они упивались поцелуем, не заботясь о мире, не заботясь ни о чем, кроме друг друга, пока Каз не отстранился и не заглянул Салем в глаза, безмолвно выражая все, что не высказали губы. Она прижалась к его лбу своим, отвечая тем же.

Салем всегда считала, что ничто не может победить смерть, ничто не может быть вечным. Но она ошибалась.