Книга Кровавые деньги, страница 56 – Фергюс Хьюм

— Я и не думал его убивать, – заявил Гарвингтон во время дознания. – Хотел просто подстрелить, что и сделал, чтобы схватить на месте или отыскать потом. После выстрела я закрыл дверь, предположив, что у него могут быть сообщники и до прихода полиции надо закрыться.

— То есть вы и понятия не имели, что это сэр Хьюберт Пайн? – спросил присяжный.

— Конечно нет. Я не стал бы стрелять, если бы узнал его. Едва открыл дверь, он бросился на меня. Я выстрелил, и он убежал. И только потом, когда мы все вышли и нашли у кустов мертвеца, узнал своего зятя. Я думал, он в Париже.

Инспектор Дарби показал, что осмотрел кустарник и заметил сломанные ветки, из чего следовало: в зарослях кто-то прятался. Трава, довольно высокая под кустами, была примята. Но он не нашел ничего, что могло бы привести к поимке убийцы, устроившего засаду.

— Не осталось ли следов? – задал вопрос коронер.

— Дождя не было несколько недель, земля твердая, – объяснил свидетель, – поэтому следы обнаружить не удалось. Сломанные ветки и примятая трава говорят о том, что в кустарнике кто-то прятался, но в каком направлении он скрылся потом, можно только гадать.

Действительно, улик, которые могли бы навести на след преступника, не было. Двери и окна закрыл на засовы сам лорд Гарвингтон вместе с лакеями и дворецким, так что выбраться наружу и сделать второй выстрел никто из находившихся внутри не мог. Со слов матушки Ракушки, Халдеи и других цыган стало ясно: табор в ту ночь никто не покидал, за исключением Хирна, и даже о его отсутствии цыгане узнали только на следующее утро, когда убийство стало достоянием гласности. Хирн, как сообщили несколько цыган, около одиннадцати ушел в свою палатку и не говорил, что пойдет в поместье или еще куда-то. Показания Сильвера тоже ничего не прояснили: Пайн вовсе не собирался навещать дом зятя и вдобавок недвусмысленно заявил, что хочет сохранить свое пребывание в тайне, будет осторожен и даже близко к поместью не подойдет.

— Насколько я знаю, врагов, желавших ему смерти, у Пайна не было, – заявил секретарь. – Мы были близки, и, если бы его жизни угрожала опасность, он наверняка рассказал бы мне об этом.

— То есть пролить свет на эту загадку вы не можете? – безнадежно спросил коронер.

— Не могу, – ответил свидетель. – Насколько я понимаю, разъяснить происшедшее не может никто. В секрете Пайна не было ничего постыдного, поскольку он был честен, и никто не мог желать ему смерти.

Когда рассмотрели все свидетельства, был сделан вывод: тайна остается неразгаданной, виновный не найден. Этим, к общему неудовольствию, дознание и закончилось.

— Умышленное убийство, совершенное неизвестным или неизвестными, – сказал Ламберт, прочитав отчет о дознании в своей квартире на Сент-Джеймс-стрит. – Странно. Кто же разрубил Гордиев узел на веревке, что связывала Агнес с Пайном?

Ответа на этот вопрос у него, как и у всех остальных, не было.

Лорд Гарвингтон не являлся достойным представителем аристократии, поскольку его пороки заметно превосходили его добродетели. Слабый характер, вкусы сибарита – для счастья ему требовалось много денег. Подобно бессмертной Бекки Шарп из «Ярмарки тщеславия», он мог быть в меру честным, имея приличный доход, в отсутствие же такого дохода не останавливался ни перед чем, кроме разве что преступления, чтобы удовлетворять свои изысканные вкусы в полной мере. Откровенно говоря, он уже перешел все границы, когда поменял сумму в чеке, выданном ему зятем, и, не будь Пайн столь великодушен, лорд наверняка вляпался бы в большие неприятности. Однако благодаря Агнес дело замяли, и Гарвингтон со свойственным ему легкомыслием благополучно забыл, как едва не попал в железную хватку правосудия. На самом деле, эта история совершенно вылетела у него из головы, и теперь, когда вскрылось происхождение Пайна, он не хотел, чтобы тело помещали в семейный склеп. Но вдова пожелала оказать эту честь останкам своего мужа и в итоге добилась своего – просто потому, что Гарвингтон не хотел обижать наследницу миллионов Пайна. Тем не менее, будучи отъявленным подлецом, он извлек выгоду из этой уступки.