Книга Меня повело, страница 203 – Царина Вереск

Наоборот. Всё вокруг становится серым. Пустым. Как будто кто-то выкрутил яркость. Живу, как раньше — делаю что хочу, куда хочу хожу… а радости ноль. Вообще. Ничего не цепляет.

Пытаюсь сменить обстановку. Больше времени с пацанами, новые места, шум, движ… Но всё раздражает. Бесит. Не то. Всё не то.

Мозг кипит. Сердце сжимается. Мысли — как заезженная пластинка. Одно и то же по кругу.

Ночами гоняю на мотоцикле. До упора. До ветра в лицо, до скорости, когда уже не чувствуешь дороги. Думаю — может, выветрит. Может, выбьет.

Хрен там.

Наоборот. Кажется, что она сзади. Как раньше. Прижимается ко мне, руками своими обнимает, утыкается носом в спину. Я даже пару раз оборачивался… как идиот.

Пусто.

Но ощущение не уходит.

Она везде. Даже там, где её быть не должно.

Её реклама висит по городу. Огромные баннеры. Лицо. Улыбка. Идеальная. Чужая. Не та, которую я знаю. Не та, что была только для меня.

Меня от этого выворачивает.

Я знаю, где они висят. Каждый. И стараюсь туда не ездить. Дорогу с учёбы меняю, объезжаю, лишь бы не видеть.

Потому что если увижу — снова накроет. Снова вспомню. Снова захочу. И снова пойму, что её нет.

И это, бл*дь, самое худшее.

Хорошо, что это не навечно, скоро их снимут и мне станет легче.

Алина улетела несколько дней назад. И в первые сутки после этого внутри было странное чувство — смесь пустоты и облегчения. Я тогда даже подумал: всё, начнёт отпускать. Переболею. Выдохну.

Только вот… ни черта не началось.

Баннер с её лицом сняли. Тот самый, мимо которого я раньше не мог спокойно пройти — либо зависал, либо злился, либо срывался и рвал взглядом её идеальную, чужую улыбку. Теперь его нет. Пустой щит. Грязный, облезлый. И вроде бы должно стать легче.

Я отписался от всех групп. Удалил всё, где мог случайно наткнуться на неё.

Окна в ее спальне больше не загораются. И от этого… ещё хуже.

Пустота не лечит. Она только громче делает мысли. Они начинают звучать внутри, как эхо.

Я пытался занять себя. Реально пытался.

Я даже записался в секцию. Думаю — выбью всё это из головы. Физуха, парни, жёстко, без лишних разговоров. Там не до чувств, не до соплей.

Только не работает.

Они меня мутузят — нормально так, с душой. Я тоже в ответ. Руки ноют, тело ломит, дыхание сбивается. Вроде бы должно очищать. Выжигать всё лишнее. А у меня в голове — она. Даже там.

Лежу потом на мате, смотрю в потолок, и вместо того чтобы думать о боли — думаю, как она морщилась, когда смеялась. Как губы кусала. Как смотрела, когда обижалась. Бред.

Я выхожу из зала — и меня снова накрывает.

Дома не лучше. Улица — тоже. Всё давит. Всё раздражает. Люди, разговоры, звуки — как будто слишком громкие, лишние. Я шатаюсь, как без цели. Не знаю, куда себя деть.

Свобода, о которой я думал… не радует. Она пустая.

И в какой-то момент я просто понимаю — так больше нельзя. Это не проходит. Это не “само рассосётся”. Это как болезнь, которая только глубже уходит. Душит меня здесь все.

А значит… лечить надо по-другому.

Вечером захожу на кухню. Мама там, как всегда. Смотрит на меня — внимательно. Уже привыкла к моему виду: потрёпанный, злой, уставший.

Я стою пару секунд. Потом просто говорю:

— Мам, я в армию хочу пойти.

Она замирает. Ложка в руке зависает.

— Что?..

А я уже не отступаю.