Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 32 – Руфия Липа

Тихоня замерла, потерявшись окончательно, и почувствовала себя разбитой. Болтать больше не хотелось – это поняли оба без всяких слов. Ибрагимов поднял велосипед, но Люба на раму впереди садиться категорически отказалась.

До Солнечного парочка дошла не спеша, обмениваясь беседами прерывистыми и неловкими, потому что говорить вдруг стало не о чем. Десятиклассница, шагая рядом с лавировавшим на велике парнем, искоса поглядывала на его профиль. Но, едва юноша обращал свой взор к ней, ровесница тут же старательно изображала интерес к окрестностям. Любе не хотелось выдавать те разочарование и тоску, что безобразно омрачили столь яркий на события день.

Краски лета померкли. Август безрадостно побледнел и стал безвкусным, словно кирзовый сапог.

Покосившаяся ржавая калитка была вяло примотана к столбу обрывком изгаженной, засаленной верёвки, которая давно уже просилась на помойку. Имир не стал притрагиваться к дряни, лишь дёрнул за облезлую дверь – огрызок бечевы уныло шмякнулся о землю.

Грязная дырявая занавеска в окне колыхнулась. Отличник прошёл к веранде, опустил пакеты с продуктами на нечистый дощатый настил и стал ждать, когда его встретит хозяйка.

Майя выскочила на порог и с разбегу бросилась ему на шею. Рваный несвежий халат, надетый на голое тело, распахнувшись, показал цыгану девичьи прелести.

— Ты опять не моешься, – сделал Ибрагимов замечание прижавшейся к нему девочке, бережно поглаживая рукой её слипшиеся сальные волосы. Ядрёный запах пота, что источало её тело, обещал накрепко впитаться в свежую одежду юноши. – Воды в душе опять нет?

— Нет, – развела Майя руками.

— Блин, слушай! Ты уже большая! Можешь и сама воду в бачок набрать! Меня не было чуть больше месяца! Сложно что ли?!

Слабоумная глупо захлопала небесно-голубыми глазами, ничего не ответив.

Убогая кабинка летнего душа одиноко косилась на Имира из дремучих кущерей крапивы и репея, которые по идее должны были именоваться огородом. Парень быстро размотал старый шланг, брошенный подле кучи гнилостного мусора, взобрался по лестнице и залил воду в бачок, который в мае по-хозяйски выкрасил чёрной краской. Пара часов – вода от солнца согреется и можно купаться.

В кабинке неимоверно воняло мочой. «Сто пудов, бабка ссыт, курва старая! – разозлился отличник, щедро засыпая поддон чистящим порошком. – Попадётся кошёлка – веником огрею!»

В доме стоял ужасный срач. Грязная посуда со сколотыми краями забила раковину, загромоздила стол и пол. Над засохшей омерзительной кучей, грозно жужжа, роились жирные чёрные мухи. Колченогие табуретки вызывали отвращение и стойкое желание продолжить топтаться на своих двоих. Ноги липли к половицам. Диван напоминал не мебель для отдыха, а лежак для дворняги. Обе кровати – и бабкина, и Майи – были без постельного белья. Продавленные матрасы, скомканные одеяла и лежалые подушки чернели от грязи.

Воняло убойно. Имир наизусть знал эту вонь. Бабка под кровать как обычно напихала ворох несвежей одёжи, что пустила от жары немыслимый духан. Чумазые старческие труселя из-под панцирной сетки без стыда глазели на парня засохшей жёлто-коричневой мотней.

«Вот же образина! Майе запретил за ней стирать, так она придумала сраньё под кровать ныкать! Чистюля херова! – взбесился он. – Сожгу нахрен!»