Книга Школа. Никому не говори. Том 1, страница 41 – Руфия Липа

Рассудив мотивы девушки, брюнет отстранился.

— Лена, ты зла на Дениса, но я использовать себя для мести не дам. Спокойной ночи.

Сэро, прислушиваясь, быстрым шагом пошёл прочь. Позади раздались шлепки тапок об асфальт – Лена бежала следом.

Ибрагимов на это и рассчитывал. Старшеклассник повернулся, якобы нехотя дал повиснуть на себе.

Ленка начала целовать, говоря, что ей от него ничего не нужно, что не ждёт отношений. Мол, давно безответно любит. Хочет побыть с ним хотя бы раз. Только здесь и сейчас.

Школьники ушли с дороги в тёмную высокую траву. Сэро, уворачиваясь от поцелуев, упал на спину. Ленка села сверху. Захлебываясь желанием, задрала свитер, бешено стала целовать смуглый живот. Цыган расстегнул пряжку ремня, потом – молнию. Принудительно толкнул голову Лены вниз. Ровесница повиновалась.

«Учись, Коробкин, девушек уговаривать», – усмехнулся Сэро и закатил глаза от удовольствия.

Солнечный переулок, где стоял Любин дом, брал начало от широкой Таманской – одной из центральных улиц станицы. Въезд был незаметным: с асфальта, в густоту деревьев резко шёл вбок завиток узкой гравийки, спускавшейся в низину.

Извилистая проезжая часть Солнечного была сплошь в мелких впадинах да крупных выбоинах. После дождя они превращались в сборище луж. В слякотные дни прохожие, петляя, наивно старались сохранить незаляпанными одежду и обувь. Переулок вился так, что пешеход мог узреть только близлежащие дома, но с каждым изгибом дороги ему открывался новый вид.

По обеим сторонам высились добротные дома из красного и белого кирпича. Перед постройками – приусадебные участки, организованные хозяевами под личные нужды. Пестрели и благоухали огромные клумбы да лужайки с деревьями, что склонялись под тяжестью плодов. Кто-то вырастил тополя, а некоторые засаживали участки сезонными корнеплодами или зеленью. Но и, разумеется, были, по меркам переулочников, нерачительные хозяева, у которых просто росла трава. А самые нерадивые вообще траву не косили, чем оскорбляли взор культурных соседей – любителей побеленных деревьев и разноцветных клумб.

На весь переулок было лишь три двухэтажных дома. Один принадлежал состоятельным пасечникам. Другой – красный, простоватый и некрасивый, с требовавшим покраски забором, – семье мотоболистов. Третий двухэтажный дом, тоже банальный и скучный, только белый, был в тупиковом конце переулка и будто прятался за маленькой ржавой калиткой да обвисшим проволочным забором. Там жил странный худощавый лысый мужик с тяжёлым взглядом на суровом лице. Люба всего пару раз видела его, въезжавшего и выезжавшего из вечно открытых ворот дома на бежевом, повидавшем жизнь, жигули. Потом мужик пропал и дом пугающе опустел.

Остальные строения были просторными да одноэтажными, квадратов в сто – сто пятьдесят, с треугольными низкими крышами и прятавшимися под коньками крошечными чердачными окнами. Крыши украшали жестяные водосточные системы с резными узорами.

В больших соседских окнах можно было разглядеть кружевной тюль и расшитые портьеры, на подоконниках – помпезные статуэтки да живые разросшиеся цветы в горшках. Окна – лицо дома. И лица соседских домов не изволили смотреть на прохожих грязными кружевами, измятой и перекрученной портьерной тканью – примета нерях и раздолбаев. Каждую складку на занавеске разглаживали. Хозяйки даже выходили на улицу намеренно посмотреть – не виднеется ли в убранстве окон неопрятный подвох, незаметный изнутри.