Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 41 – Руфия Липа

— Ещё бы! Охренеть! – поддакнул Сэро, растворившийся в Любином рассказе.

— И что думаешь? Через несколько дней мужика нашли мёртвым у собственной калитки: упал пьяный в лужу и захлебнулся насмерть!

Ибрагимов, придвигаясь к Поспеловой ближе и ближе, чтобы ничего не пропустить, не заметил, что потихоньку занял весь тротуар, толкая девочку в ограды домов.

— Дети дом продали, едва поминальные дни прошли, – продолжала проникновенно пересказывать тихоня. – Но купившие сбежали оттуда через пару ночей без оглядки. Потом хату ещё пару раз продали, только жить в ней так никто и не стал. Жилище забросили, оно запустело, заросло сорняком, обветшало… Маме соседи ближние и те, кто мимо халабуды ночью имели честь проходить, крестясь от ужаса, божились, что дом по ночам оживает: темно, заросли, окна чёрные – огонька нигде не видно, а оттуда несутся крики дикие, пьяные, ругань! Ор стоит, а слов не разберёшь, мебель гремит, посуда бьётся – жуть такая слышна, что поседеть можно! Место новые хозяева несколько раз святили – не помогло. Ни снести, ни жить, ни построиться на проклятом участке так и не отважился никто. Стоит он уже лет, мама говорила, тридцать, а может, и сорок… Ай, Сэро! Ты меня в забор прижал, весь тротуар оккупировал! Делись местом!

— Делюсь-делюсь, не ори! Всю атмосферу испортила… Люба, у меня к тебе только один вопрос. Ты зайчишка-трусишка. Лишнего слова не скажешь, чтобы не дай Бог не обидеть. Из хаты не вылезешь, дабы подстерегающие на каждом углу выдуманные маньяки случайно на котлетки не порубили! И при всей пугливости ты тащишься по заброшкам да всякому потустороннему. Что за раздвоение личности?

— Не знаю. Мне просто кажется, что смерть рядом и что после неё есть что-то ещё. Это и ищу, наверное. Когда умерла сестра…

— Сколько ей было?

— Два годика. Она почила за несколько лет до моего рождения.

— Около 17 лет назад, получается? И причём тут ты? Родилась-то позже и похорон не застала!

— Ну и что?! Мама столько рассказывала и о её тяжёлой болезни, и о похоронах, и о том, как долго за сестрой убивалась, что мне кажется, будто смерть ходит около и никуда от неё не убежать!

— Всем человекам никуда от смерти не убежать, – с кислой миной заметил цыган. – Ты увлекаешься полтергейстом и заброшкой, потому что надеешься обнаружить загробную жизнь?

— Нет.

— Лично поздороваться с барабашкой мечтаешь? Автограф взять, стать первооткрывателем барабашки?

— Нет, умничает он мне тут! Просто тянет в мистику. Безо всяких логических объяснений.

— Ладно, проехали! Сделаю вид, что что-то понял, хотя ничего не понял. Неважно! На нас уже трубы завода смотрят.

— Я вон главный вход вижу!

— Мы зайдём с тыла. У меня дела есть.

Подростки свернули на узкую гравийную улочку, долго шли вдоль серого бетонного забора, пока Сэро не набрёл на довольно широкий лаз в стыке оградных плит и не перебрался через него на пустынную территорию. Люба шагнула в разлом плиты следом.

Ребята оказались на свалке из ржавого оборудования, деревянных гнилых ящиков, угловатых гор из досок, лома, железной сетки и брезента. Между кучами не было удобной тропинки или прохода. Приходилось то запрыгивать на выступ станка, то переступать через останки контейнеров, остовы вёдер или мягкие скользкие холмики из полиэтилена, веток и битого стекла.