Книга Кольцо с опалом, страница 16 – Марьянна Кей, Карл Хаинс

Не привык я чувствовать себя загнанным в угол, но именно это сейчас и происходило. Мозг работал на пределе своих возможностей, пытаясь найти выход, но его не было. От бешеного темпа, магического напряжения, я стал совершать все больше ошибок.

Вот очередной хитрый финт, и на моем предплечье образовалась длинная царапина. Еще миг, и легкий укол в бедро, заставил меня сбиться с шага.

Удар рукоятью в живот.

Удар кинжалом в правый бок.

Удар.

Еще.

И еще.

С каждым мгновением росла пелена перед глазами, а мозг в отчаянии подкидывал все сумасшедшие варианты. Я уже отбивался на одних инстинктах, скорее угадывая, чем, видя врага перед собой. Кровь из рассеченной брови заливала глаза. Дышать становилось все тяжелее, пульс набатом барабанил в висках. Все поплыло, и я понял, что еще минута, и просто упаду.

Остался единственный шанс.

Собрав остатки силы, я отдернул руку, прикрывающую рану на правом боку, и, встряхнув пальцами, угодил убийце прямо в глаза, заставив того оступиться и потерять темп.

Времени не было.

Черная, нереально черная кровь сочилась из раны. Не раздумывая, я прыгнул на убийцу, прижимая его к полу и чувствуя, как клинок входит в тело, зашептал активацию родового заклинания.

Едва с моих губ сорвались последние слова, меня охватило фиолетовое сияние, так похожее на свет далеких, одиноких звезд.

Исчезла боль. Ушла усталость. Осталось только легкое, почти невесомое послевкусие на губах.

Я с трудом повернул голову.

Моя смелая птичка... улыбалась во сне, безмятежная и прекрасная под голубоватым куполом, который трещал, но держался. Она была в безопасности.

Я улыбнулся ей в последний раз. И отпустил.

Фиолетовый свет сгустился до ослепительной точки, а затем безмолвно схлопнулся, не оставив ни вспышки, ни грома. На опустевшем, залитом кровью полу палаты лежали лишь два тела — убийцы и юноши с фиолетовыми глазами, которые больше ничего не видели.

* * *

Сны. Я уже привык к ним. Но на сей раз все сущее, казалось, сжалилось надо мной и даровало не кошмар, а милую, домашнюю картину. Наверное, так могла бы сложиться моя судьба, свяжи я ее с Дией. Мы сидели в саду, в уютной, увитой плющом беседке. Вокруг кружились дети — целая орава сорванцов, оглашавшая окрестности смехом и криками. Девочка в розовом платьице, забравшись на край фонтана, не раздумывая, сиганула в воду. Няня вскрикнула, бросилась следом и выудила ее, мокрую и хохочущую. Малышка мотала головой, и тяжелые капли летели на каменную дорожку. — Дорогой? — моя мария, отставив фарфоровую чашечку, повернулась ко мне. — Все в порядке? Я хотел кивнуть, но горло внезапно пересохло. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и с тонким звоном разбилась о каменную столешницу. — Лирен? Ее голос прозвучал с тревогой. Я видел как ее лицо, любимое до боли, склонилось ко мне. Губы онемели. На теле проступил холодный пот. Я попытался ухватиться за спинку стула, но пальцы уже не слушались. Из груди, точно из раскаленного горнила, возник жар. Необъяснимый, всепоглощающий. Вокруг заметались тени, зазвучали испуганные крики, поднялся шум. Кто-то громко зарыдал, и этот плач подхватили другие голоса. Черная, густая как смоль пелена поползла от краев зрения, оставляя лишь крошечное окошко света. В нем — силуэты самых дорогих людей. Мои родные, Дия, дети — все они медленно превращались в темные, безликие тени, сливаясь с наступающей тьмой. Собрав последние крохи сил, я шевельнул онемевшими губами и прошептал то, что было важнее всего: — Малдия… Имя стало последним, что я смог выдавить из себя. Пелена сомкнулась. Жар сменился леденящей пустотой. И не стало ни сада, ни беседки, ни криков. Был только стремительный, беззвучный полет сквозь ничто. И далекий, нарастающий гул, похожий на рев неведомого зверя.