Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 133 – Кристина Юраш

Она выдернула рубаху из моих рук, осмотрела и фыркнула.

— Аристократичные пальчики. Ладно. Потом перешьёшь. Сейчас картошку чистить будешь. Мне ужин варить надо!

— На этой ноге я не смогу сидеть у стола, — сказала я.

— А кто сказал у стола?

Она бросила мне на колени маленький тупой нож и поставила рядом деревянный ушат с картошкой. Картошка была грязной, мелкой, проросшей белыми, мягкими ростками. Пахла сырой землёй и подвалом.

— Вот так и чисть. На лежанке. Только шкурку тоньше снимай. Не для свиней готовим.

Я посмотрела на нож. На ведро. На дровосека. Он отвёл глаза.

Я поняла: помощи не будет. Не от него. Не сейчас. Возможно, никогда.

Люси подошла к печи, зачерпнула похлёбку и наконец поставила миску возле меня.

— Сначала перечистишь картошку, — сказала она. — Потом поешь.

Я подняла на неё глаза. Она посмотрела в мою миску и ловко выловила ложкой два куска мяса, бросая их обратно в котёл.

— Лишку положила! С тебя и этого хватит!

— Вы боитесь, — сказала я тихо.

Она остановилась. Половник застыл в воздухе.

— Чего?

— Не меня. Не герцога даже. Вы боитесь, что если отдадите меня, останетесь ни с чем. Вы боитесь, что он заберёт меня, а вам не даст ничего. Вы боитесь, что ваша жизнь так и останется дырявой, как эти штаны.

Лицо её изменилось. На миг. Совсем короткий. Но я увидела, как дёрнулась скула.

Попала.

— Чисть картошку, — процедила она.

Я взяла первую картофелину. Она была холодной и влажной. Нож тупой. Пальцы слабыми.

Но внутри меня снова заработал счёт. Тот самый, который я всегда считала своим главным приданым.

Герцог ищет. Награда объявлена. Дровосек сомневается. Жена боится. Дети голодны.

И я жива. Пока жива.

Я провела ножом по грязной кожуре. Тонкая полоска упала на простыню.

Люси отвернулась к печи. Джордж сел к столу, всё ещё не поднимая глаз.

А я впервые за долгое время почувствовала не надежду. Надежда была слишком опасной роскошью. Надежда делала тебя слепым.

Я почувствовала возможность. Маленькую. Грязную. Острую, как тупой нож в моей руке.

Но возможность. Если он и вправду ищет, то он пришлёт людей. И они придут сюда. Хотя бы спросить… И тогда у меня будет шанс!

К вечеру я перестала считать время.

Сначала я пыталась ориентироваться по свету, который полз по закопчённой стене, оставляя на ней грязно-серые полосы. По тому, как менялся запах в избе. Утром от неё пахло холодной золой, кислым тестом и мокрой овчиной. Днём — едким дымом, детским потом и варёной картофельной кожурой. К вечеру этот букет сгущался до похлёбки, усталости и голода, который давно перестал быть просто чувством и стал частью моего тела, тяжёлым и ноющим, как сама нога.

Потом я сбилась. Может, прошли сутки. Может, больше. В этом доме время не текло. Оно скреблось. Как мыши за тонкой перегородкой. Как тупой нож по мёрзлой картошке. Как нитка, которая раз за разом путалась в моих пальцах, пока Люси, не оборачиваясь от печи, бросала:

— Не рви. Нитка денег стоит.

Я сидела на той же лежанке, на старой, сбившейся овчине, под которой предательски кололась солома. Нога лежала на свёрнутом одеяле. Щиколотка распухла так, что грубая повязка, которую Джордж наложил в лесу, впивалась в кожу, оставляя багровые следы.

Иногда боль становилась тупой и тяжёлой, словно кто-то положил на кость раскалённый булыжник. Иногда вспыхивала резко, бело, до тошноты, стоило мне чуть повернуться или задеть край лавки.