Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 110 – Маргарита Фуаро

— Варка с ней, — сказал Добрыня.

— Варка кусается, но не видит всех теней, — ответил Велемудр.

Я уже шла к двери.

Добрыня перехватил меня за локоть.

— Не одна.

— Тогда быстрее.

Велемудр не отступил с порога.

Я остановилась перед ним.

— Если вы знаете, что ей грозит, почему стоите здесь?

— Потому что ребёнка убивают не только руками. Иногда его убивают неправильным словом.

— Сейчас её могут убить настоящим ядом!

— Иди, пятая. Спаси тело, если успеешь. А душу дома придётся спасать позже.

Я не стала отвечать.

Если бы ответила, потеряла бы ещё мгновение.

Мы почти выбежали из церкви.

Остромира вытолкнули с нами. Он спотыкался, прижимал к груди руку, что-то бормотал про книги, про Климента, про то, что ему нельзя к людям. Любомир подхватил его за шиворот и повёл так, словно вёл не писца, а мешок с редкой мукой.

— Куда? — спросил Добрыня.

— К Ясне.

— Она в детском тереме.

— Была.

Снег во дворе уже стал серым, затоптанным. Рассвет поднялся над крышами, но город не проснулся — он насторожился. Люди расступались. Кто-то кланялся Добрыне. Кто-то крестился мне вслед. Кто-то шептал: «Пятая…»

Я не слушала.

Я считала шаги.

До детского терема.

До двери.

До окна.

До чаши.

Пожалуйста, только бы успеть.

У крыльца детского терема стояли двое дружинников. Один — молодой, сонный. Второй — с перевязанным плечом.

— Кто входил? — спросил Добрыня.

— Никто, воевода.

— Думай лучше.

— Варка внутри. Княжна спала. Мы стояли.

— Кто выходил?

Молодой дружинник побледнел.

— Старая нянька.

— Какая?

— Сивка. Княжну с малых лет знала. Её же пускают.

У меня сердце упало.

— Когда?

— Недавно. Сказала, княжне сон дурной, надо умыть святой водой.

Добрыня схватил его за грудь.

— И ты пустил?

— Она же нянька!

— Где Варка?

Изнутри донёсся грохот.

Потом хриплый голос Варки:

— Держите дверь, мать вашу!

Мы ворвались внутрь.

В комнате пахло дымом, молоком, травами и пролитым воском. У стола валялась лавка. На полу — разбитая глиняная чашка. В углу стояла Ясна в одной ночной рубашке, босая, белая как снег. Варка Банщица держала за волосы худую старуху, прижимая её лицом к столу.

Старуха царапалась.

Варка ругалась так, что новая вера в малой церкви наверняка вздрогнула.

— Я ей глаза выцарапаю! — орала Варка. — Змея сушёная! К ребёнку с мёртвой водой полезла!

Я бросилась к Ясне.

— Пила?

Девочка смотрела на меня огромными глазами.

— Нет.

— Ясна, смотри на меня. Пила?

Она замотала головой.

— Варка выбила.

Я выдохнула, но только на половину.

— Губы облизывала? Во рту было?

— Немного.

Я сразу взяла чистую ткань, смочила водой, протёрла ей рот, дала сплюнуть. Девочка послушно сделала всё, но дрожала так сильно, что ткань ходила ходуном в моих руках.

— Умница. Ещё раз.

— Она сказала… — Ясна всхлипнула. — Сказала, матушка Добрава зовёт умыться. Что если я не пойду, батюшка умрёт.

Я замерла.

Вот как.

Не ножом.

Не силой.

Знакомым голосом. Материнским именем.

Я обернулась к старухе.

Сивка была маленькая, сухая, с мутными глазами и седыми прядями, выбившимися из-под платка. На вид — старая нянька, которую легко не заметить. Такие женщины в теремах ходят всю жизнь между детьми, печами и сундуками. Их не считают опасными, потому что опасность привыкли искать в мужчинах с мечами.

Но у неё под ногтями была зелёно-серая паста.