Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 30 – Маргарита Фуаро

— Вы ведёте записи о княжьем доме? — спросила я.

Климент чуть опустил подбородок.

— Веду то, что мне велят вести.

— Странный ответ.

— В Стужине хорошие ответы редко бывают прямыми.

Писец нервно переступил с ноги на ногу.

— Как вас зовут? — спросила я его.

Он вздрогнул.

— Остромир, княгиня.

— Вы тоже пишете?

— Иногда. Под руку отцу Клименту. Черновики. Копии. Что велят.

Снова это слово.

Велят.

В этом доме оно заменяло совесть слишком многим.

Я подошла ближе к столу. Климент не остановил меня, но его рука легла на верхнюю книгу.

— Вы хотели молитву.

— Я хочу понять, за кого ещё здесь молились.

— За многих.

— За прежних жён князя?

Тишина.

Даже свеча у окна треснула громче обычного.

Любомир у двери перестал делать вид, что ему скучно.

Отец Климент смотрел на меня без осуждения. Скорее с усталой печалью.

— Княгиня, не всякая память приносит покой.

— Я не ищу покоя.

— Заметно.

— Мне нужны имена.

— Имена вы знаете.

— Мне нужны даты.

Остромир побледнел.

Вот и ответ.

Я повернулась к нему.

— Что не так с датами?

— Ничего, княгиня.

Слишком быстро.

Климент тихо сказал:

— Остромир.

Писец закрыл рот.

Я сделала ещё шаг к столу. На книге под рукой Климента виднелся край страницы. Там были строки, неровные, но читаемые. Я не понимала все буквы сразу, но память Милены помогала. Будто тело знало грамоту лучше, чем я ожидала.

Одно имя выделилось само.

Огнеслава.

Сердце ударило в рёбра.

Я не потянулась к книге. Просто смотрела.

Климент понял, куда упал мой взгляд. Рука его напряглась.

Поздно.

Строка о смерти Огнеславы была темнее остальных. Чернила плотнее. Буквы чуть крупнее. И почерк другой.

Не весь текст.

Только одна строка.

Я видела такое в современных документах. Исправленная дата. Вписанная фраза. Подделка, сделанная аккуратно, но не тем человеком.

— Кто это писал? — спросила я.

Климент закрыл книгу.

— Записи княжьего дома не для женских глаз.

— Зато женские смерти почему-то для мужской руки.

Малуша едва слышно выдохнула.

Любомир тихо сказал у двери:

— Княгиня…

Но я уже не могла остановиться.

— Строка о смерти Огнеславы написана другой рукой.

Остромир побелел окончательно.

Климент смотрел на меня долго. Потом очень медленно убрал ладонь с книги, но не открыл её снова.

— После горячки у вас слишком острые глаза.

— Это не горячка.

— Я знаю.

Слова прозвучали тихо.

Но я услышала.

И Любомир, кажется, тоже.

Я медленно подняла взгляд.

— Что вы знаете?

Климент посмотрел на Малушу, потом на Любомира, потом на Остромира.

— Что женщину, которая ищет правду в чужом доме, надо либо остановить сразу, либо помочь ей так, чтобы никто не увидел.

— И что выбираете вы?

Он не ответил.

Вместо этого подошёл к маленькому столу у стены, взял свечу и поставил её перед иконой.

— Помолимся за Ясну Ратиборовну.

— Отец Климент…

— Сейчас — помолимся.

Это был отказ.

И одновременно — отсрочка.

Я встала рядом. Не потому, что знала молитвы. Не знала. Но Малуша рядом опустила голову, и я сделала то же. Климент говорил тихо, ровно. Слова были чужими, но в них было что-то человеческое: просьба о жизни ребёнка. В этом я могла участвовать даже без веры.

Пока он молился, Остромир стоял у стола и смотрел на закрытую книгу так, будто она сейчас заговорит против него.

После молитвы Климент повернулся ко мне.