Книга Цветочная лавка попаданки на улице Теней, страница 65 – Юлия Правдина

Последующие дни принесли долгожданную оттепель не только за окном, где на крышах начал таять снег, обнажая темный сланец, сугробы на улицах осели, став рыхлыми и зернистыми, но и в отношениях между мной и Каем. Инцидент с Лианом словно встряхнул его, заставив отбросить в сторону сомнения и обиды. Он больше не держал дистанцию. Его прикосновения снова стали уверенными, взгляд – открытым, а в наших вечерних беседах исчезла та тягостная пауза, что висела между нами прежде.

Он проводил у меня почти все свободное время, помогая с мелкими делами по лавке или просто читая вслух какую-нибудь книгу, пока я возилась с растениями. Однажды он притащил старый, потрепанный эскизный альбом и карандаши.

— Тебе нужно начать планировать свой сад, – заявил он, усаживаясь за стол. – Не в голове, а на бумаге. Так нагляднее.

Мы с ним, склонившись над листом, как два заговорщика, вырисовывали будущие грядки, дорожки, место для теплицы. Он оказался на удивление талантливым рисовальщиком с точным глазомером. Его эскизы были не просто чертежами, а почти произведениями искусства, где каждый будущий куст розы был прорисован с ботанической точностью. В процессе мы спорили, смеялись, и я ловила себя на том, что впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему легко и счастливо.

Именно в один из таких вечеров, когда мы сидели на полу перед камином, разложив вокруг себя эскизы, а за окном таял снег, я наконец-то собралась с духом. Комфортная тишина, тепло огня и его близость дали мне ту самую опору, которой мне не хватало.

— Кай, – тихо начала я, глядя на язычки пламени, а не на него. – Ты был прав. Я скрываю от тебя кое-что. Не потому, что не доверяю, а потому, что… боюсь.

Он не перебил, не замер с раскрытым ртом, а просто положил свою руку поверх моей, молча давая понять, что слушает.

— Ты говорил, что видишь в моих глазах опыт, не свойственный восемнадцатилетней девушке, – продолжила я, с трудом подбирая слова. – Это… это потому, что я не совсем та, кем кажусь. Моя душа… она старше. Гораздо старше.

Я рассказала ему. Не все, не с самого начала, а с того момента, как очнулась в теле Вайды. Я описала ему свой ужас, свое отчаяние, свою прошлую жизнь – жизнь Лидии Ивановой, одинокой, уставшей женщины, проработавшей всю жизнь флористом и мечтавшей о тихом уголке. Я рассказала о своем побеге, о дороге в город, о первых днях в «Пьяном Единороге». Я говорила, спотыкаясь, путаясь, и он слушал, не проронив ни слова, лишь его пальцы время от времени слегка сжимали мою руку.

Когда я закончила, в лавке стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Я боялась поднять на него глаза, боялась увидеть отторжение, страх, недоверие.

— Вот почему, – наконец произнес он, и его голос был задумчивым, но спокойным. – Вот откуда эта мудрость в твоих суждениях, эта практичность и… эта грусть, которую ты иногда не можешь скрыть. Ты прожила немалую жизнь.

Я кивнула, все еще не в силах посмотреть на него.

— Ты… ты не думаешь, что я сошла с ума?

Он мягко заставил меня повернуться к себе, и его серые глаза были полны не ужаса, а того самого, глубокого понимания, которое я в них так часто видела.

— Вайда… или Лидия? – спросил он тихо.

— Для тебя – Вайда, – выдохнула я. – Это мое имя теперь. Это моя жизнь.