Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 50 – Александр Витальиев

— Я не умею просить, — сказал он.

— Знаю.

— Тогда зачем ты ждешь?

Я наклонилась к нему. Не близко, на расстояние ладони, но этого хватило, чтобы он замер. Я видела, как у него остановился взгляд на моих руках, на пальцах, которые секунду назад держали пустырник, и я не убрала их.

— Потому что зима длинная, — сказала я, — и я не лягу с человеком, который пришел командовать.

— Я не командую.

— Ты сидишь на полу и думаешь, что я должна тебе что-то дать, потому что ты пришел. Это приказ. Просто тихий.

Он отвернулся. Щека дернулась, как от удара. За стеной скрипнула кровать Лучика, и я услышала, как он сопит во сне, ровно, глубоко, как зверь, который наконец перестал бояться.

— Таис, — сказал Марек, и голос у него стал ниже, — я не сплю третьи сутки. Я выгнал самок из собственного кабинета. Я сказал им «нет» первый раз за год. Я сижу на полу, потому что выше уже не могу. Если это не просьба, то я не знаю, как она выглядит.

Я посмотрела на его руки. На пальцы, которые лежали на коленях, большие, с грубой кожей и темными ногтями, и я знала, что эти руки утром держали Лучика на плече, а днем вырывали бумагу из рук старшей. Эти руки никогда не просили.

— Тогда скажи это вслух, — сказала я. — Одним словом. И я пойму.

Он молчал. Долго. Я слышала, как за стеной Мира перевернулась на другой бок, как снег скрипнул по стеклу, как где-то далеко в кухне упал на пол чугунный ковш.

— Попроси, — сказала я тише.

— Останься, — сказал он, и слово вышло хриплым, как у волка, которому впервые затянули на шее ошейник.

У меня перехватило горло. Не от нежности. От того, что я услышала в этом слове: не «останься в доме», не «останься при детях», а просто «останься», как будто он впервые за долгое время произнес слово, которое знал в детстве и забыл, когда вырос.

Я протянула руку и положила ее ему на плечо. Не на шею, не на грудь, на плечо, поверх ткани. Под моими пальцами что-то дрогнуло, пошло вниз, как будто в нем расслабилась пружина, которую держали трое суток. Я почувствовала это не рукой, а кожей на запястье: короткий жар, как от утюга, мимолетный, но отчетливый. Там, где у истинной пары встает руна-клеймо, у меня кожа вспыхнула и остыла. Знака не осталось, только память о тепле.

Он поднял голову и посмотрел на мое запястье. Я не убрала руку.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Чувствую.

Он накрыл мою руку своей. Не сжал, не притянул, просто положил ладонь поверх моих пальцев, и его кожа была горячей и шершавой, и я впервые за все время в этом доме поняла, почему Мира не боялась его поля. Оно стояло стеной вокруг нас, и я впервые почувствовала его на себе — не на детях, не на доме, а на мне. Тяжелое, плотное, живое, как чужое дыхание у виска.

— Я не отпущу тебя до утра, — сказал он, и голос у него снова стал низким, приказным, но я не убрала руку. — И ты это знаешь.

— Я не просила отпускать, — сказала я.

Он не поцеловал меня. Он не сделал ничего, что делают мужчины, когда женщина говорит такие слова. Он сидел на полу у моих ног, держал мою руку у своего плеча и молчал. И я сидела на табуретке, смотрела на огонь в печи и чувствовала, как тепло от его руки ползет вверх по моему запястью, к локтю, к плечу, и дальше, туда, где у меня не было ни руны, ни имени, ни обещания.