Онлайн книга ««Я пригласить хочу на танец Вас…»»
|
Любият же, как только видела в руках у мужа лютню или флейту, всякий раз саркастически смеялась, издеваясь: — Опять ты со своей дудкой в обнимку, глупый, ничтожный человек! О боги, как же я ненавижу её звук, слышать его не могу!.. Не знаешь, чем заняться? То дудишь, то пиликаешь, то с папирусом не расстаёшься, то горло в храме дерёшь! От твоего пения в ушах звенит. Лучше бы подати сходил бы собрать или же новый калазирис мне купил, а то совсем надеть нечего! Ленхатеп порой пробовал успокоить жену: — Послушай, Любият, угомонись. У тебя каких только калазирисов нет! Не только почти всех цветов радуги, но и форм: и на бретелях, открытые, и закрытые калазирисы – и с круглым вырезом горловины, и с короткими и узкими рукавами, и с клиновидным вырезом и длинными рукавами… У тебя же их штук сорок! — А мне нужно сто! – визжала Любият. — О боги! Вы только послушайте, что говорит эта женщина! – выкрикивал в ответ Ленхатеп, стараясь покинуть свою жену, не медля боле ни минуты. А Любият, видя, что муж вновь старается удалиться от неё, полная горечи и ревности (не к женщинам – а к музыке и его «дурацким» папирусам!), ещё больше заводилась и уже не могла сдерживать своей обиды: — Я говорю, как умная женщина и госпожа. А ты поёшь, как бык мычит, как мул, как козёл, как гориллы воют!.. Слушать противно! — Вот и не слушай! – отрезал Ленхатеп, понимая, что Любият сейчас может вовсю разойтись и устроить очередной скандал, брал флейту, папирусы и уходил в дальние комнаты… Всё это вспоминал Ленхатеп, сидя в ладье, которая несла его к родному дому. Горечь семейной жизни, избавиться от которой он не находил для себя возможности, постоянная боль об утраченном счастье (ну как не сравнивать чуть ли не обожествлявшую его нежную и ласковую Найфел с этой фурией Любият, что навязал ему в жёны отец!) не оставляли мысли мужчины. Итак, Ленхатеп отправлялся к месту своей молодости, где он когда-то встретил девушку из своих грёз. Как он ей когда-то приснился (она сама рассказала ему об этом), так и она ему снилась раньше, до той встречи, и потом – много-много лет. Ленхатеп и теперь, как и прежде, как только увидел Найфел, сильно любил её. Как ни пытался он в те роковые дни, когда уехал в Мемфис и согласился на брак с Любият, забыть про бедную, недостойную его положения сына визиря, девушку, но память, чувства оказались намного сильнее доводов разума. Однако каждое воспоминание о Найфел несло с собой и огромную боль – от того предательства, которое он совершил по отношению к чистой, наивной, доверчивой душе. И каждый раз Ленхатеп снова начинал казнить себя. И это было мучительно, бесконечно тяжело! Прибыв к своему дворцу, посмотрев оттуда на воды Нила, Ленхатеп снова вспомнил юную нимфу в простеньком калазирисе, босоногую и быстроногую, чьи голубые глаза вот уже несколько лет терзали его совесть… Сердце Ленхатепа сжалось. «О, а что, если она и теперь там, в той высокой деревне, по-прежнему живёт со своей матушкой Ме? – подумал он. – Матушка Ме, наверное, теперь очень-очень старенькая… Да нет, мою Найфел, вероятно, увлёк какой-нибудь приезжий – шумер или грек, или же богатый египтянин: не могла же такая красавица не быть замечена! Бедняк вряд ли посмел и подумать об обладании подобной женщиной! И теперь кто-то холит, лелеет, ласкает мою ненаглядную Найфел… А я… упустил…» |