Книга Пандемия, страница 15 – Анастасия Попова

Я помню её. Я помню её в шестьдесят, когда первый раз меня привезли показать её. Мне было всего два года, но я в память навсегда врезались черты её лица.

Я помню её в семьдесят, ещё полную сил. Помню её разговоры. Мне всегда было так интересно слушать её рассказы. Она говорила о войне, о том как уходили на фронт все те, кого она знала. О том, как она в свои одиннадцать лет встала на сеялки, а уже к двенадцать её посадили за трактор, от чего руки сейчас у неё свернуло, но тогда она не думала об этом, они не знали усталости, всё что делали дети войны было лишь для одного – для победы. Рассказывала она и о том, как они жили в полях, прибегая домой отряхнуться от вшей и клопов и помыться один раз в две недели всего лишь на час. А потом вновь, всё для фронта, всё для победы. Она верила, что пшеница прорастёт вознаградив детский труды хорошим урожаем, она соберёт её, из неё смолят в муку, приготовят хлеб и он попадёт в руки солдат, которые защищают её дом и её страну. Она говорила об этом с гордостью, это был её маленьких вклад в одну большую победу.

Я помню её в восемьдесят. Как она радовалась первым словам моего младшего сына, водила его за руку что бы он быстрее пошёл, просила посадить его её на колени. И он радовался вместе с ней, по-детски улыбаясь, трогая маленькими ручками её морщинистое, но всё такое же прекрасное лицо. Она рассказывала моей старшей дочери тоже, что говорила мне в её возрасте, а моя маленькая девочка прижимаясь к её коленям, слушала её так же, как и я когда-то. Мы все любили и уважали её, её слово было словно закон в нашем доме. Моя мать как самая младшая, не смотря на свой властный характер, никогда не смела перечить моей даже в старости прекрасной бабули.

Я помню её в девяносто. Всё те же прекрасные голубые глаза, которые безмолвно смотрят вдаль, размышляя о чем-то своём. Её редкие слова и взмахи головой. Та же тёплая и нежная улыбка. Худые ноги и всегда ледяные руки. Но она узнавала и понимала меня, она сама ходила, сама ела, но старость не пощадила даже её. Левая сторона почти отнялась, забрав способность говорить, она почти всегда молчала, лишь редкое «нет» или «да», можно было услышать из уст, которые могли рассказать о многом. Мне было больно, от мысли, что время постепенно отнимает у нас, наше бесценное сокровище – человека, подарившего нам и нашим детям будущее. Разве могли мы не любить её?

Но я видела и другое, в последний раз навещая её моя тётя, которая была для меня во всём примером, упрекнула её за старческую немощность. Как же это было жестоко. Я не вправе упрекать её в этом, ведь и ей тяжело, в свои семьдесят ухаживать и за матерью и за мужем. Мы не из железа, но разве трудно оставаться человеком? Этот маленький упрёк, возродил в памяти другую картину. Воспоминания о том, кого уже нет, о том, кто в собственном доме в мирное время доживал свой век подобно узнику Асвенсома. Но моральные увечья намного страшнее физических. Раны тела затянет время, оставив лишь рубцы, раны души неподвластны даже ему.

Родители воспитывали меня в уважении к старшим. Нашу бабулю мы – внуки, называли всегда только на Вы, да что говорить про нас, наши родители делали тоже самое, а мы просто следовали их примеру. Больше всего на свете мы боялись её неодобрения, даже больше родительского ремня, разочаровать её – была с детства для нас самая страшная кара. Мы весь год учились хорошо, чтобы привести свой дневник и показать ей. Поступали в институты, а некоторое и не в один, чтобы она могла нами гордиться. А ведь она ничего не просила, никогда не ругала, она просто была собой – самой любимой и доброй бабушкой на свете. Она учила нас молиться, терпеть все тяготы жизни. Сама часами читая молитвы, с них начиналось её утро, и ими же заканчивался её день. И даже сейчас на девяносто втором году своей жизни, она не изменила своим привычкам, читая уже про себя.