Книга Стать хищной птицей, страница 248 – Кира Брайан

Все время, пока Гуров был в тюрьме, я строил по крупицам свой песчаный замок. Каждый день и каждая минута были выверены безупречно. Каждый человек, стоящий рядом со мной, выполнял мой приказ и жертвовал своим положением. Я не мог себе позволить светиться так рано и поэтому любезный Бульба стал моими руками, пока я сидел в тени. Он так боялся, что я сдам его милиции, что, не раздумывая, пошел против своего главного кошмара и снова встал против Сокола. Как же радостно, когда твоя добыча сидит перед тобой и просит о помощи. Он потерян, разбит и осталось совсем немного до момента, когда я его полностью уничтожу. После того как мне пришлось выдать ему Бульбу, я поехал к отцу. На протяжении двенадцати лет я посещал его каждый месяц. Гуров был моим живым дневником.

— Ну, здравствуй. – Я развел руки в стороны.

— По какому поводу такой довольный?

— Сегодня сдал Бульбу людям Сокола. Они пошли против него, чтобы выведать имя. – Невозможно было скрыть ликование в моем голосе. – Вообрази только, как я их запугал, что они бегут к моим же ногам.

— Ты сдал своего человека, чтобы прикрыть собственную задницу?

— И что с того?

— Грязно играешь, не по понятиям. – Гуров отвернулся от меня.

— У меня свои понятия. А чего ты хотел? Думал, я полезу с ножичком на твоего любимчика? Я же не идиот. – Я поморщил нос. – Хорошие мальчики тоже могут играть в войнушку. Даже не прикасаясь к оружию.

— Оставь ты уже их в покое. Я верю, что ты способен одолеть его. Ты все доказал.

— Слишком поздно. – Глупо было ему рассчитывать на то, что это сработает. – Мне понравилось.

Гуров смотрел на меня не как на послушного сына, но в этом взгляде не было и доли восхищения, о котором я так грезил. Он хмурился, словно я само зло во плоти, словно все это не сделано ради него.

— Что тебе опять не нравится?! – Я вцепился в трубку, желая раздавить ее. – Или, может, дело не в том, какой я, а в том, что я это я? Тебе противна сама мысль, что такой человек, как я, твой сын? Сделаю тебе подарок перед выходом на волю – не буду трогать твоего любимчика. Но знай, как только ты будешь на свободе, я раздавлю его, как букашку. Хочешь, прямо на твоих глазах прострелю ему голову? Или, может, хочешь, чтобы я тебе принес ее в качестве подарка? Ты только скажи.

— Ты с ума сошел. – Гуров потер переносицу.

— Возможно, когда не останется человека, которым ты восхищался, ты наконец восхитишься мной. – Я пожал плечами и поднялся со стула. – Помни, что все это я делаю только ради тебя. Весь этот путь – он только ради тебя.

Я ушел. Следующая наша встреча случится, уже когда отец будет на свободе. Я ждал этого двенадцать лет. Я ждал момента, когда смогу стоять наравне с ним. Теперь я достоин этого, и скоро он сам в этом убедится. Он увидит разбитого и несчастного Сокола, поймет, что это моих рук дело. Гуров разочаруется в нем и провозгласит меня своим любимчиком. Спустя столько лет он увидит во мне не просто боязливого бедняка, а достойного сына, о котором можно только мечтать.

Рассвет только окрасил небо в оранжевый цвет, а электричка уже мчалась по пригорку меж золотистых полей. Вагоны были пустыми, ведь все уехали с дач в воскресенье и не стали ждать до понедельника, чтобы попасть на самую первую электричку. Два часа из трех Щегол с Сорокой проспали на плечах друг друга. А когда только что проснувшееся солнце скрылось за плотным полотном туч, стало не до сна. Прижавшись друг к другу, будто взъерошенные воробьи в мороз, они ждали окончания поездки. За окном снова замелькали индустриальные пейзажи и показались серые обрушенные дома с торчащими из пеноблоков железками. Город встретил прибывших гостей бирюзовым вокзалом, что в пасмурную погоду казался бледно-зеленым и совершенно не притягательным. Щегол посмотрел на адрес, записанный ручкой на листе бумаги. В голову невольно пробрались воспоминания о самом первом дне в Птичьем городе, когда Щегол так же стоял на мрачном вокзале с листком в руках и предвкушал, что будет ждать его впереди. Кто же знал, что через год он будет стоять уже на другом вокзале с адресом в руках, чтобы спасти тех, к кому шел как на эшафот.