Онлайн книга «Месть ниоткуда»
|
«Польское правительство выступило с заявлением о том, что признает вину своего государства за гибель 85 тысяч русских солдат в лагерях военнопленных после войны 1920 года из-за нечеловеческих условий содержания». «Приходится признать удивительную вещь: во время взрыва автобуса, набитого деньгами, пострадали только те, кто был виновен в расхищении средств из кассы фирмы “Строим вместе”». «На Старую площадь к зданию Администрации президента явился гражданин Белогривов Иван Семёнович и потребовал, чтобы у него приняли ксерокс. Старый, уже неработающий аппарат. Он утверждает, что это тот самый ксерокс, в коробке из-под которого были вынесены знаменитые 500 тысяч долларов. Гражданин Белогривов тогда вынес сам ксерокс». «Психотерапевта-маньяка Галухина Г. И. судит суд присяжных, в составе которого, по удивительному совпадению, одни только бывшие его пациенты». «…каждый раз ему удается необъяснимым образом исчезнуть из-под стражи. Все подвергшиеся нападению музыканты рассказывают примерно одно и то же: человек лет шестидесяти в странном одеянии набрасывается на них, появившись неизвестно откуда, и, крича, скорей всего, по-итальянски, пытается прервать исполнение. Вещи, оставленные им в одном из отделений милиции (камзол, башмак), отданы на исследование; специалистами они датируются как относящиеся к середине VIII века. То есть можно предположить, что, перед тем как напасть на музыкантов в подземном переходе, этот человек еще и обворовывает какой-нибудь музей. Самое удивительное в том, что никто не может объяснить, куда он исчезает всякий раз из-под стражи». Почему-то именно после этого сообщения молодой человек обрушил свое металлическое орудие на беззащитную поверхность пульта. Полетели в разные стороны куски стекла, замигали испуганные лампочки, включилась невидимая и истеричная сирена. Подруга героя схватила с отцовского стола кремлевскую лампу и присоединилась к акту вандализма. * * * И вот где это я, сердешный? Куда меня вынесло? Как это понимать? Кривая улица, когда-то мощенная булыжником, — только теперь больше луж и кусты сухого бурьяна под заборами тут и там. Деревянные домишки из почерневших бревен тускло поблескивают маленькими, неестественно скошенными окошками на это смертельное захолустье. Если присмотреться, и сами домишки вроде как немного заваливаются вправо и влево к себе во дворы, выдавая кривую улочку в неизвестную даль и вверх к серому низкому небу. И вижу я все это, как бы лежа на спине, как бы снизу. Будто меня принесли сюда на носилках и положили на землю. И никого рядом нет. Сзади слышится куча разных звуков, и никак не понять, что это, но постепенно с приближением составляется из всего этого один сложный звук, что-то понятное: телега подъехала с возницею. Храп коня, сбруи звяк, покряхтывание мужичка, скрип ворот. — Это что ж у тебя, Евсей, за мешки? — И не спрашивай, кум. — А я уже спросил. Тяжкий вздох, шепот: «Прости, Господи!» — Евсей, с них же капает. — Этот мешок — то наш секретарь, а этот мешок — то баба его. Порубали их сегодня в Зеркалах. — Стреляйте, генерал! Зачем вы тогда его достали? Модест Михайлович и медсестры разбежались в стороны и встали спиной к стене. Пятиплахов навел свой пистолет на дверной замок кабинета и нажал курок. Из пистолета появилось пламя, но беззвучно и вертикально вверх. Это была зажигалка. |