Книга Бой без правил. За любовь, страница 2 – Анна Гром

Если Мишка ещё сомневался, то теперь… Ну и сука же!

— Мой-то где?

Она указывает на место у дальней стены. Миша делает один шаг, потом другой, тяжело, словно по вязкой грязи. Глубоко вздохнув, заглядывает в кроватку.

Смуглый, с жиденькими чёрными волосами и носом-пуговицей, в цыплячье-желтом застиранном костюмчике, он лежит и смотрит куда-то в стену – там пляшут тени от кустов. Такое себе развлечение. Он не плачет. Уже не плачет. Мишка чувствует, как колет в носу, но не от запаха детских испражнений. Гнев меняется на растерянность. Костров мнётся с ноги на ногу, даже близко не представляя, что ему вообще теперь делать.

— Точно мой?

— Да, не сомневайтесь. Вот, заявление от Натальи Викторовны…

Блондиночка суёт ему какие-то бумаги, а его от одного звука этого имени уже начинает тошнить. Он не сомневается, что сын его. Миха был у Наташки первым. Первый секс, первый залет. Она не хотела делать аборт – боялась, что потом не сможет родить. А оставить, видать, не захотела. Что люди-то скажут? Сука.

— Ну, привет, друг. – Костров осторожно отгибает край рукавчика и берёт мальчишку за ладошку. Пальцы у него тоненькие, почти прозрачные, и весь он какой-то инопланетный, да вообще, как много он в своей жизни видел таких маленьких детей? Ни разу, пожалуй. Мальчик оживляется, дёргает ножками, крепко сжимает его палец в кулачке.

— Сильный. Хороший будет удар у тебя, мелкий. – Мишка замечает, что у него осип голос. Ещё расклеиться не хватало. Отцовский инстинкт что ли пробился?

— Это хватательный рефлекс. У всех младенцев он есть, – с улыбкой поясняет медсестра. Ей-то смешно, а ему теперь с этим жить.

— Не разбивайте мои мечты, мадмуазель…

— Ирина. – Она снова краснеет и опускает глаза. Костров слышал, что отцы-одиночки вызывают у дамочек лютый восторг. Теперь же он убедился в этом на собственной шкуре. – У вас есть, в чем перевозить?

— Он в бардачок не поместится?

— Михаил Серге-е-евич… – притворно-укоризненно тянет она, едва сдерживая смех.

Ира одалживает ему люльку от коляски, а вечером заходит за ней и остаётся на чай. Остаётся она и на утренний кофе – благо, мальчишка оказался не плаксивым и спал, как сурок – и так три дня подряд.

Костров понимает, во что ввязался, лишь на четвёртый день, когда впервые остается с ним один на один.

— Блять, я две тренировки просрал, у меня бой на носу, а он, чёрт, он ссытся под себя каждые двадцать минут. Может, он больной какой? Ещё жрать ему что-то надо, я ни хрена не понимаю, чем это детское дерьмо отличается от протеина!

Мишка позвонил своему менеджеру и потребовал найти ему няню – нормальную бабу с рекомендациями. За любые деньги. Он дважды был близок к тому, чтобы вернуть пацана обратно, но каждый раз вспоминал тот безмолвный, замотанный в простыню кулёк и крепкий кулачок, сжимавший его палец. Нет, в этом определённо что-то есть. Против природы не попрёшь, или Миха Костров не такой мудак, каким всегда сам себе казался.

— Я назову тебя Ярослав. В честь прадеда моего. Он войну прошёл, врачом был. Классный был мужик.

Тогда Михаил Костров не знал, что этим именем определил всю дальнейшую жизнь своего сына.

Наши дни

Ярослав стягивает с себя заляпанные кровью перчатки, кидает их кулем в мусорный пакет, осматривает себя – руки этой самой кровью забрызганы по локоть. Бросает взгляд на своё отражение в боковом стекле – над бровью бордовая мазня, наверное, пот стирал со лба. Артериальное кровотечение – тот ещё аттракцион, у них было мало времени, потому что одна безумная бегала с ножом вокруг дома. Они прибыли раньше полиции, и им пришлось ждать, пока диспетчер не даст добро. Спасти пострадавшего не удалось.