Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 27 – Анна Гром

Славка перегорел на работе. Многое он на себя взял, когда у меня жена погибла. И не вывез. Инфаркт в двадцать семь. Это ж надо было так себя изорвать! Это ж надо было быть таким совестливым и таким ответственным, так все близко к сердцу принимать, чтобы потом это сердце хлопнуло так неожиданно!

Та самая херновая ситуация, когда самые лучшие качества человека восстают против него самого.

Если выдюжит, у него должен быть минимум год без стрессов для восстановления. В этот год будет понятно, как будет парень жить дальше и будет ли вообще. Первый год после инфаркта решающий. Если осложнений не будет, есть все шансы прожить долгую жизнь. Так мне сказал его хирург.

Славка на работу не вернётся. Минус человек, которому я мог доверять. Минус один близкий человек.

Славку я считал близким, хоть и никогда ему ничего подобного не говорил и не демонстрировал. Всё-таки он подчинённый, а я начальник. Теперь я сам себе и то, и другое буду. Потому что остальной коллектив в постоянном составе пятидесяти двух человек не вызывал сто процентной уверенности.

Только стоило мне чуть расслабиться. Порадоваться жизни. Поверить в чудеса. Новый Год же через две недели.

Может, это мне наказание, что клятву нарушил?

Я вроде и не фаталист, но порой случается так, что поверишь во что угодно.

Работаю допоздна. Выползаю из-за стола только у двенадцати ночи, вижу пустые тёмные коридоры с ночным освещением, которое кажется мне теперь зловещим. Все по домам разбрелись. К семьям. У меня внезапно тоже появилось, куда спешить, да только что-то меня останавливает. Мне есть куда спешить да, только теперь этих мест два: одно — к Иде, второе — на кладбище. И я не знаю, как мне разорваться.

Возвращаюсь домой, в свою полупустую квартиру. Захожу в детскую. Точнее, комнату, которая должна была ей стать. Маринка тут хозяйничала, а я даже не совался, признаюсь. Осматриваюсь.

Лежат обои в плёнке на полу. Валики, лотки, банка шпатлёвки наполовину засохшая. Окна, смотрю, равномерно покрытые белесой строительной пылью. Посередине какая-то большая хреновина, закрытая тканью. Ткань приоткрываю. Кроватка. В разборе. Стоит только днище деревянное, а борта стоят прислонённые, примотанные плёнкой.

Сука. Закусываю губу, чтобы не расклеиться. Что ж я раньше не разобрал это всё? Надо себе было хвост по кусочкам разрубать?! Мазохист хренов!

Хочу вытащить её на площадку, потом к помойке — пусть заберут, кому надо. Из слоёв плёночной упаковки выпадает бежевый медвежонок. В дурацкой красной рубашке.

И меня выносит.

Иде я за вечер не написал ни разу, хотя ещё вчера, даже при такой чудовищной загруженности, я не выпускал из рук телефона. Написал скупую смс-ку еще из больницы, организовал ей цветы и ужин. Чтобы заглушить собственное чувство вины.

Утром, в пять утра я сел за руль и рванул в Новосемейкино. Каяться.

Купил белых роз штук сорок, наверное, всю охапку попросил у продавщицы, сколько было у неё.

Еду ещё по темну, в глазах туман, видимость так себе. Как доехал, непонятно.

Захожу, по кладбищу как Мамай прошёл. Оградки, столики вырваны у многих могил. Иду мимо Рейнгольдов – тоже ничего металлического не осталось, памятник покосило. Расстроится Ида.

У моих оградки нету.

Хрен бы с ней, этой оградкой, закажу новую, но сам факт. Будто я во всём этом виноват. Жить захотел, иж чего! Нельзя тебе, Рос, нельзя. Ты предал их. Предал самого себя.