Книга Сентябрь, страница 124 – Мехмет Рауф

Еще не достигнув этой степени, уже при первых помыслах Суад впадала в отчаяние. Особенно при виде Неджиба рядом с Хаджер она сомневалась в его серьезности, отчаяние ее лишь возрастало. Тогда разум ее под грузом всех этих тягот, смятенный, страдающий, терял силу сопротивления. Посреди всей безысходности, она везде, куда бы ни обращала взор, видела пропасть и восклицала:

— Ах, как скверно, в этом есть некий злой рок. Совершенно ничего невозможно предпринять!

Оставалось лишь от всего отречься и вновь погрузиться в прежнюю жизнь. Суад видела, что нужно попытаться все забыть, твердя: «То был сон, и он миновал…» С этого времени она должна была, как и все, влачить существование, готовясь к муке видеть свое мимолетное, длившееся всего несколько месяцев счастье внезапно и навеки угасшим. И когда она размышляла об этой горькой необходимости, в противовес мятежному сердцу ее звучал голос, далекий-далекий, твердивший, что это и есть самое разумное. Что-то весьма смутное, быстро исчезающее, быть может, порожденное невозможностью и отчаянием, принимаемое, чтобы обрести силы. Но Суад чувствовала: если бы появился Неджиб с печальными глазами, и пламенным голосом своим изрек: «Нет, Суад, ты не умрешь здесь такой! Я не могу без тебя жить, я увезу тебя. Ты поедешь, не правда ли? Мы вместе поедем, не так ли?» – она смогла бы забыть все, да, все! Были минуты, когда она столь безумствовала, столь ослабевала. Суад так жаждала его голоса, этого предложения, что, даже размышляя о будущем в такие мгновения, ее убеждала и успокаивала возможность умереть при первой же беде, но при этом всецело ему принадлежа.

Затем молодая женщина твердила: «Все сон, все безумие! Надо очнуться…» – и ей казалось, будто Неджиб никогда не любил ее столь сильно, чтобы пойти на такую жертву. И вот в одно из таких мгновений, утром, когда она, в отчаянии, изнывала, а Сюрейя только что ушел, она взяла газету для чтения, но взор ее сквозь решетку на окне устремился в пустоту. Вдруг она услышала, как за спиной отворилась дверь.

«Верно, это Хаджер», – подумала Суад, но, услышав голос Неджиба, вздрогнула.

— Машаллах! – вошел, воскликнув, он.

Сильное сердцебиение, вызванное огромным страхом, смешалось с волнением безрассудной радости. Увидев пред собою Неджиба с тем взором, полным глубокой нежности, что напоминал о счастливых временах, когда они жили лишь друг для друга, она ощутила, как все сомнения и обиды исчезли.

Однако Неджиб, под маской поверхностной веселости, которую он не мог скрыть, был преисполнен скорби и тоски. На лице его лежала полная горечи тень, говорил он, как люди, уставшие от всего, не имеющие более в мире никаких желаний. Прошлая неделя сокрушила и разбила его. Сперва он начал говорить с официальной холодностью, но, немного поведав о своей жизни, принял вид почти жалобный. Мужчина описывал, как пусто и мрачно протекало его существование, желая дать почувствовать Суад, что более не в силах выносить его. Суад, не проронив ни слова, погружалась в тоску от его мрачности, слушала молча и печально, внезапно охваченная грустью и апатией их положения. Затем Неджиб перешел к ним самим. Жизнь вдали от нее, лишенная ее, убивала его. Теперь он понимал ее нежелание возвращаться в город, признавал, что она имела право бояться, что все закончится. Неджиб сдерживал себя изо всех сил, стиснув зубы, чтобы не воскликнуть с горьким упреком: «Но ведь это ты, ты губишь меня!..»