Книга Сентябрь, страница 33 – Мехмет Рауф

Он смотрел на Суад, опирающуюся на зонтик, грациозно шагающую впереди и поддерживаемую мужем, – и его охватывала дрожь. Ему не хватало женщины, которая всегда и везде принадлежала бы ему с такой же преданностью и нежностью. Он хотел стонать, пасть и умереть от этой жажды.

Все его любовные истории были отравлены ядом. Парочка женщин, готовых когда-то отдать жизнь за один его взгляд; несколько девиц, в чьих чувствах он сомневался – то ли к его деньгам, то ли к нему самому; четыре-пять дам, валявшихся у его ног, как животные, забравших его молодость… Все это оставляло после себя лишь горечь, отвращение и презрение.

«Жениться?!» – Неджиб вспомнил четырех или пятерых замужних женщин из своего прошлого.

«Жениться!» – про себя повторил он и лишь презрительно пожал плечами.

Они дошли до каменного моста на другом конце луга, где перед ними открылась новая тропа, тоже тенистая.

— Давайте пройдем и здесь! – предложила Суад.

Это была дорога на Токат^[21]. Неджиб поведал, что за ней есть огромный лес, и рассказал, что бывал здесь и раньше.

Вокруг простирались сады, наполненные щебетанием веселых зябликов. В тишине слышалась песнь ветра, касающегося листьев.

Повернув назад, они спросили у встречного прохожего о тропе на другом берегу речки и пошли указанным путем. Это была едва заметная тропинка среди холмов, окруженная молодыми ивами, рядом с которой звенел, как птичья трель, тонкий ручеек.

Отсюда открывался новый вид: величественные деревья вдоль дороги, извивающаяся змеей лента реки, все краски и волны луга, трепещущие в дремотной истоме. Чем дальше они шли, тем больше веселились, щебетали, словно птицы, но Неджиб, вопреки обыкновению, не разделял их радости. В его душе, как это часто бывало, в самый разгар веселья поднималась мрачная, гнетущая тоска.

«А я?.. Что же я?» – терзался он. Почему он всегда был таким? Он понимал, что покой и умиротворение – всего лишь иллюзия, что все его страдания порождены его же воображением и желаниями, но не мог ничего поделать с собой. Это бессилие вызывало в нем ярость.

Сначала его охватывала прекрасная мечта, стремление к чему-то высокому и чистому, готовность отдать жизнь за пустяк. Но потом это стремление разбивалось о реальность, пробуждая в нем болезненную чувствительность, превращавшую любую красоту в рану. Холодно, почти враждебно анализируя жизнь, мир, людей, свою душу и сердце, без капли поэзии, он приходил к отчаянию и унынию, понимая, насколько отвратительны его желания, смешны стремления, жалки достижения, как грязна всякая радость и покой, как бы прекрасно они ни выглядели.

«Ах, если бы я только мог стремиться к той чистой красоте, что иногда волнует мою душу! – думал он. – Если бы я, как все, видел жизнь просто, глазами, полными первозданной, чистой красоты… Если бы жизнь не исковеркала меня, не впилась в меня когтями и зубами…»

«Но все же…» – говорил он себе. Да, он знал: как бы ни нуждался он в покое и поэзии, в его душе живет столь же глубокая жажда бури, тьмы и тайны. Зная, что после периодов спокойствия ему вновь понадобятся молнии и гром, он покорно опускал голову и повторял: «Но все же…»

Сейчас, среди этого буйства природы, среди влажной, плодородной земли, трав и цветов, ароматы которых проникали в самое сердце, все его чувства обострились, и его трясло от жадного волнения. В то время, как все вокруг цвело и благоухало, перед ним шла пара перешептывавшихся влюбленных, а в глубине его души вместе с отвращением к своей жизни, омерзением к своему одиночеству, бесплодными потребностями существования без женщины клокотала мучительная жажда покоя.