Книга Windows. Окна Большого города, страница 34 – Марина Белкина

— Я… не знаю. А даже если б и знал, не сказал. Это глупо. Во-первых, потому, что еще ничего не известно. Там разберутся, Алексей Петрович вернется, а вы… Во-вторых, вы такая молодая и должны жить, – горячо сказал Коля.

— А если я не желаю? Я руки на себя наложу, слышите? Руки наложу!

Из-за двери уборной раздался въедливый голос, принадлежащий соседу, Андрею Смирнову.

— Хотела бы, давно бы наложила. А раз не сделала этого – уже и не сделает.

Коля бросился искать Моргану и нашел ее на кухне. В легком халатике, том самом. При одном взгляде на него Коля почувствовал напряжение в паху. Жгучие волосы змеями струились по спине.

— Отмени приворот!

— Какой приворот? Тебе что-то приснилось, мальчик? – спросила она холодно, отчего ее акцент стал заметнее.

Коля смотрел на Моргану во все глаза и тяжело дышал.

Кофейная шапка выросла над туркой, черная жижа побежала по медной стенке, залила огонь.

— Плита опять испачкалась, – сказала Моргана, глядя в окно, за которым вешали красные флаги к Первомаю. – Кофе убежал. Жаль, но обратного хода этот процесс не имеет.

На следующий день на лекции к ним вошел преподаватель теории марксизма-ленинизма Поляков, лысый человек в гимнастерке и галифе, которые носил со времен войны, и выступил с речью.

— Ленский, индивид не пролетарского происхождения, сын попа, – говорил он. – создал в Академии обстановку, не подходящую для воспитания будущих советских врачей. В личных беседах и даже во время лекций этот волк в овечьей шкуре ставил под сомнение теорию Дарвина. Все, значит, произошли от обезьяны, а он один от Бога?

Ребята загалдели, послышались смешки. Коля закатил глаза. Ему стало стыдно за узколобого Полякова.

— Прекратить смех! – Декан стукнул кулаком по столу, и ребята притихли. – Ленский защищал идею «гуманности». Дошло до открытой пропаганды Евангелия! А эти его четки? Эдак он скоро поповский крест носить станет и мессу служить в стенах академии. – Поляков обвел ребят внимательным взглядом. – Студенты и даже профессура не давали ему должного отпора, что свидетельствует о притуплении политической бдительности. Произошел вопиющий случай. В обход приемной комиссии ректор Ленский зачислил на факультет сына кулака.

Коля вздрогнул и нашел глазами спину Кости Рябцева, уши которого стали пунцовыми.

— С этим нам еще предстоит разобраться, – продолжал Поляков. – А теперь, чтобы доказать, что студенческий коллектив в целом здоров и не поддался тлетворному влиянию, прошу поставить подписи.

Поляков пустил по рядам бумагу. Ребята зашевелились, возмущенно зашумели, но, когда бумага дошла до Коли, он обнаружил, что подписей на ней было ровно столько, сколько сидело перед ним студентов. Подписал каждый, кто был до, подпишет каждый, кто будет после. И Костя Рябцев подписал тоже. Скрипели перья, крутились шестеренки механизма холодной машины. Буквы перед глазами расплывались, строчки прыгали друг на друга: «…растлевал студентов… в связи с чем выражаем недоверие ректору Ленскому… избавить вуз от чуждого, враждебного элемента…».

Коля обмакнул перо в чернильницу и поставил подпись.

«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько».

Этого никак не могло быть, ведь за окном Академии шумела оживленная улица, громыхали трамваи, высилось величественное здание Наркомстроя напротив, но Коле показалось, что он услышал крик петуха.