Книга Нечисть на полставки, страница 107 – Марина Андреева

— Не надо. Мёртвых не будят.

— Ты не мёртвая. Ты спящая. Замороженная.

— Какая разница?

Он покачал головой, вернулся к мангалу.

В половине пятого Лена включила музыку. Из динамиков полилась медленная песня — что-то про любовь и расставание, с надрывным женским вокалом и переливами синтезатора. Заиграла. Настя тут же подошла к Яру, взяла его за руку.

— Потанцуем? — спросила, глядя снизу вверх.

— Давай, — он посмотрел на меня. Я отвела взгляд.

Они вышли на середину террасы. Настя положила руки ему на плечи, он — ей на талию. Пальцы его легли на тонкую ткань красного платья. Они двигались медленно, в такт музыке, покачиваясь. Настя прижималась всё ближе, её волосы касались его щеки. Она что-то шептала ему на ухо, смеялась, и он улыбался в ответ.

Я смотрела. Внутри — пустота. Но вдруг — что-то шевельнулось. Сначала едва заметно, как ветерок в безветренный день. Потом сильнее. Где-то в груди, под рёбрами, разлилось тепло — не то, которое от любви, а другое, острое, как привкус крови во рту. Тело стало горячим — в груди, в животе, в кончиках пальцев. Кулаки сжались сами собой. Ладони вспотели. Я сжимала подлокотники кресла так, что ногти впивались в дерево. Ожог на запястье начал пульсировать — сначала слабо, потом сильнее, в такт сердцу.

— Алиса? — Лена подошла, села рядом. — Ты в порядке? У тебя лицо красное.

— Жарко, — выдавила.

— На улице +20.

— Мне жарко.

— Ты смотришь на Яра. И на Настю.

— Я смотрю на всех.

— Нет, ты смотришь только на них. И кулаки сжимаешь.

Я перевела взгляд на свои руки — костяшки побелели. Я не замечала, когда это случилось. Внутри поднималась волна — горячая, тягучая, как лава. Я не могла её назвать. Не могла понять. Но тело знало.

— Отпусти, — сказала Лена, погладила меня по руке. — Не надо ломать мебель.

Я разжала пальцы. Но внутри — буря. Я не понимала, что это. Не могла назвать. Но тело горело.

Яр и Настя танцевали. Его рука скользнула ниже по её спине — почти на поясницу. Она прижалась ещё ближе, положила голову ему на плечо. Он что-то шепнул, и она засмеялась — высоким, кокетливым смехом.

И внутри что-то оборвалось. Не струна — цепь. Я встала. Кресло скрипнуло, отъехало назад. Я подошла к ним. Схватила Яра за руку — резко, сильно. Оттащила от Насти. Она охнула, потеряла равновесие, но удержалась на каблуках.

— Алиса, что... — начал Яр.

Я поцеловала его. Прямо при всех. В губы. Страстно, жадно, как в ту ночь, когда мы танцевали на Купальском лугу. Как тогда, когда он впервые пришёл ко мне в спальню. Я чувствовала его губы — тёплые, мягкие, пахнущие дымом и мятой. Мои руки вцепились в его плечи, в рубашку, в волосы. Он замер на секунду — я чувствовала, как его тело напряглось — потом ответил. Обнял за талию, притянул ближе.

Настя охнула и отошла. Гости зааплодировали. Кто-то свистнул. Лена свистела громче всех, стоя на крыльце.

Я отстранилась. Дышала тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Ожог на запястье пульсировал — сильно, ярко, золотым. Внутри всё ещё бурлило — непонятное, горячее, чужое. Но это было живое.

— Ты... ты почувствовала? — спросил Яр, глядя в глаза.

— Я не знаю, что это было, — выдохнула, не отводя взгляда. — Просто... не трогай её. Не смей. Не при мне.

— Это ревность, — сказал он.

— Это не ревность. Это...