Книга Нечисть на полставки, страница 55 – Марина Андреева

— Ты не представляешь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Как давно я не был с женщиной по-настоящему. Все эти века — только ритуал. Без души. Без чувств. Просто исполнение желания. Пришёл, сделал, ушёл.

— А сейчас? — шепчу в его грудь.

— Сейчас — душа. Всё, что осталось. Вся. Я отдал тебе всё, что у меня есть. Остальное сгорело пятьсот лет назад.

— Не сгорело. Оно здесь, — кладу ладонь ему на сердце. — Чувствую.

— Ты чувствуешь, потому что ты — единственная, кто захотел почувствовать.

Молчим. Тишина кажется живой — она дышит вместе с нами. Кощей, наверное, спит в гостиной, не мяукает, не скребётся.

— Яр, — шепчу.

— Мм?

— Ты не уйдёшь, пока я не скажу «хватит». Я не говорю.

— Помню, — он целует в макушку. — Спи.

— Не хочу спать.

— Хочешь. Ты устала. Глаза слипаются, чувствую. Твои ресницы щекочут мне грудь.

— Нет, — зеваю.

— Да. Ты зеваешь.

— Это от сытости.

— От сытости не зевают. От сытости икают.

— Ты меня гипнотизируешь?

— Нет. Это просто усталость после хорошего секса. И после того, как ты трижды кончила.

— Ты считал?

— Считал. Горжусь собой.

— Ты грубый.

— Я честный.

— Это одно и то же?

— Почти, — он улыбается. Чувствую эту улыбку — губами, щекой. — Спи, Алиса.

Закрываю глаза. Проваливаюсь в темноту — тёплую, мягкую, без снов, без звуков. Последнее, что чувствую — его губы на лбу и его руки, которые бережно натягивают на меня одеяло.

Просыпаюсь от солнечного света, который пробивается сквозь шторы. Щурюсь, тянусь к Яру — пусто. Простыня остыла, только лёгкая вмятина от его головы на подушке. На подушке — записка. Сложенный листок из записной книжки, на нём корявые печатные буквы, некоторые перевёрнуты, некоторые написаны зеркально.

«Я вернулся в гостиную, чтобы не смущать тебя. Завтрак готов. Твой Змей».

Смеюсь. Голос хриплый, севший. Потом смотрю на себя в зеркало на тумбочке — и смех застревает в горле. Шея вся в засосах. Красные, фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям. Один — прямо под ухом, другой — на ключице, третий — сбоку, там, где он целовал особенно долго. Яр постарался на славу.

— Идиот, — говорю в пустоту. — Ты меня засосал до смерти. Теперь как далматинец.

Никто не отвечает. Кощей мяукает за дверью — требует завтрак.

Встаю. Ноги дрожат, в теле приятная слабость, как после долгого плавания. Иду в ванную. Холодная вода, мыло, зубная щётка. Смотрю в зеркало — на губах припухлость, под глазами круги (но не от недосыпа, а от переизбытка всего), и эти засосы. Шея как карта любовных сражений.

— Водолазку, — решаю вслух. — Чёрную. С высоким воротом. И кофту сверху.

На кухне Яр стоит у плиты. В фартуке (моём, «Люблю котиков»), жарит яичницу на сливочном масле. Рядом — тостер, в нём подрумяниваются кусочки хлеба. Пахнет маслом, кофе, свежей выпечкой — он, кажется, нашёл в морозилке круассаны и разогрел их в духовке.

— Доброе утро, — говорит, не оборачиваясь.

— Доброе.

— Выспалась?

— Не знаю. Вроде да.

— А выглядишь помятой.

— Это ты виноват.

— Я, — соглашается. — Я виноват. Но ты не жаловалась. Ты просила «не останавливайся».

— Не жалуюсь. Констатирую факт.

Он ставит передо мной тарелку. Яичница с помидорами и зеленью, поджаренный хлеб с маслом, ломтик сыра, круассан. Кофе — с корицей и молоком, как люблю.

— Ты научился готовить?