Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 111 – Александр Витальиев

— Третье действие печати открывает оставшиеся имена. Одним жестом, без нового браслета, без нового тела. Все одиннадцать сразу. Печать гаснет, я остаюсь без должности и без голоса в своем роде. Малый совет получит право выбрать мне невесту и место, где я буду жить. Я перестану быть инспектором короны сегодня к полудню.

Тиса на крыльце выдохнула так, словно ей дали пощечину. Ларс опустил глаза и раскрыл папку. Я смотрела на Роана, и во мне две вещи говорили разом. Одна говорила: бери, бери сейчас, пока Маркус не уехал в малый совет с серой папкой и не запер имена навсегда. Вторая говорила: ты отдаешь право выбрать себе жену и место в жизни за чужих детей, и эта цена слишком похожа на ту, которую с тебя уже сняли однажды.

— Тебе было четыре, когда у тебя забрали брата, — сказала я. — Ты помнишь, как горел дом?

— Помню запах. Не огонь. Запах, — ответил он коротко.

Я кивнула. Пауза кончилась. Я подошла к нему, протянула руку ладонью вверх и сказала:

— Тогда снимай печать сам. Я не буду держать твою цепь.

Роан снял цепь через голову, положил в мою ладонь медную печать, еще теплую от тела. На ней была видна тонкая трещина по краю, почти незаметная. Он знал, что она треснет после третьего действия. Он знал и принес ее сюда.

Ларс раскрыл папку, и в ней лежал лист с именами всех одиннадцати детей, которых я вписала в учетную книгу по прозвищам. Тиса подала мне браслеты из-под фартука, двенадцать штук, завернутых в чистую тряпицу. Марта вынесла с полки серебряную пластинку реестра из подвала. Все улики были у меня в руках.

— Я не поеду в малый совет, — сказала я. — Я поеду в палату к Маркусу. С тобой, с Ларсом и с Тисой. Пусть он увидит твою спину без рубашки, пусть он увидит мою подпись под протоколом и пусть он сам скажет вслух, что отказывается вернуть имена. Я хочу, чтобы он это произнес при свидетеле, который умеет писать.

Роан впервые за утро посмотрел на меня так, словно я сорвала с него не печать, а рубашку. Это был взгляд не благодарности и не нежности. Это был взгляд мужчины, который понял, что женщина рядом с ним перестала ждать его выбора и сделала свой.

— Ты не хочешь ехать со мной в малый совет, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы Маркус сам запер себя.

— Я хочу, чтобы он произнес цену вслух. Тогда цена будет его, а не твоя.

Тиса вложила свою руку в мою ладонь, и я почувствовала под тонкой кожей след от ее первого ожога, уже бледный, уже почти свой. Олли стоял на крыльце в дверях, прижимая к груди медный ключ от оранжереи, и молчал. Это было его первое утро без превращения за две недели. Я не знала почему, но подозревала, что он знал.

Марта вытерла руки о передник, посмотрела на Роана без улыбки и без жалости и впервые сказала ему:

— В спальне на столе лежит чистая рубашка. Бурая от мази не подойдет для палаты.

Роан кивнул и пошел в дом. Я слышала, как по лестнице поднимаются его тяжелые шаги, и понимала, что он идет за рубашкой, а не за мной. Это было правильно. Сегодня он ехал в палату не как инспектор и не как мой мужчина. Он ехал как человек, который отдал последнее право, чтобы двенадцать детей перестали гореть по ночам.

Перед палатой я остановилась у фонарного столба, потому что сердце ушло в горло и не хотело возвращаться. В кармане передника лежал браслет Роана, завернутый в чистую тряпицу, и под ним протокол Ларса с двумя подписями. Саквояж оттягивал плечо: внутри кожаная папка с письмом об увольнении, футляр с кольцом, платок Роана, который я так и не отдала, и серебряная пластинка реестра. На мне была та же рубашка, в которой я варила мазь, только чистая, и это было правильно: я не должна была прятаться за новой тканью.