Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 28 – Александр Витальиев

В коридоре послышались шаги, и я быстро застегнула папку, прижала к бедру. Дверь открылась — на пороге стоял Роан, уже без блокнота, с мокрым от снега воротником.

— В спальне чисто, — сказал он. — Только на подоконнике обгоревшая бумага. И запах — как от дамских духов, которыми Марта Зейн не пользуется.

— Знаю, — ответила я. — У меня в папке теперь три чужих почерка и одна улика против Маркуса. А вы, Роан Кель, по мнению нашего общего наставника, уже носите в кармане половину браслета и не знаете, что за это платят.

Он посмотрел на меня долго, без усмешки, и я впервые увидела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — не за помощь, а за то, что я сказала это вслух, не побоявшись сделать его виновным.

— Тогда доплачу, — сказал он тихо. — Сегодня в полдень я отдам вам свою половину браслета, и вы сложите его в подвале сами. Без меня.

Я кивнула. Это был честный обмен: он отдавал улику против своего наставника, я брала на себя риск хранить ее в доме, где ночью кто-то ходит с чужим ключом и пахнет духами покойной жены Маркуса.

— А теперь, — сказала я и подняла папку, — мне нужно починить щеколду. Если снова войдут, я хочу услышать.

Щеколда не поддавалась. Я уперлась коленом в дверной косяк, двумя руками прижала железную планку к дереву и почувствовала, как гвоздь скрипит в старом гнезде, но не выходит. Пальцы уже занемели от холода — сени не топили со вчерашнего вечера, и металл обжигал кожу, будто его только что вынесли из колодца.

— Дайте, — Роан шагнул сзади, протянул руку к моему запястью, не касаясь, а только показывая, куда положить ладонь. — Вы давите не на ту планку. Нужно сначала выгнуть хвостовик, иначе гвоздь вырвет половицу.

Я отодвинулась, не от злости, а потому что в узких сенях его грудь почти касалась моего плеча, и это было слишком близко для человека, который час назад отдавал мне половину браслета против собственного наставника. Он понял, встал на колени, расстегнул манжеты рубашки и подвернул их выше локтей. На левом предплечье у него я увидела старый шрам — тонкая белая полоса, будто от ожога, которую он обычно прятал под мундиром.

— У вас в детстве тоже был браслет, — сказала я, не спрашивая. Он кивнул, не поднимая головы, и я поняла, что попала в ту самую правду, которую он никому не называл. — Его сняли до того, как имя украли, или после?

— После, — ответил он глухо, упираясь ладонью в планку. — Мне было шесть. Брат потом носил такой же, пока не умер.

Я села на корточки рядом с ним и впервые не стала думать о том, что на полу холодно и что мое платье испачкается. Вместо этого смотрела, как он работает: спокойно, без рывков, с тем терпением, которое бывает у людей, привыкших чинить вещи, а не ломать их. Через минуту хвостовик поддался, гвоздь вошел в гнездо ровно, и щеколда легла в паз.

— Теперь дверь не откроют снаружи, — сказал он, поднимаясь. Колено у него хрустнуло, и он на секунду придержался за косяк. Я встала тоже, и мы оказались друг к другу лицом, в полушаге, в полосе света из коридора, где пахло хвоей и мокрым сукном. Его рука все еще лежала на косяке возле моего виска, и я не отодвинулась.

— Роан, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком тихим. — Когда вы отдавали мне половину браслета, вы понимали, что это не просто улика? Это ваш голос в совете, ваше право вернуться домой, ваше имя в реестре рода.