Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 104 – Александр Витальиев

Ты хочешь, чтобы я подписался под этим реестром, сказал он. Как свидетель.

Я хочу, чтобы ты молча выслушал, что я сейчас скажу Марте, и завтра утром не сказал старейшинам, что я собираю этот реестр. Это не подпись. Это тишина.

Он посмотрел на меня, и я впервые за шесть лет увидела, как он отводит глаза первым. Не с вызовом, не с обидой, а с тем самым тихим стыдом, который человек чувствует, когда понимает, что его удобство было чужой ценой.

Я понял, сказал он.

Это слово он уже говорил сегодня. Но в этот раз оно впервые прозвучало как обещание, которое он собирается держать, а не как ответ, которого от него ждали.

Я кивнула Марте, чтобы начинала, и пошла к Кате Шум проверять шов.

Под вязью на запястье впервые за шесть лет стало ровно и пусто, не потому что мне стало легче, а потому что я перестала ждать, что мне станет легче. Это была моя работа, и я знала, как ее делать, и я больше не ждала, что кто-нибудь рядом со мной это вспомнит.

Он поставил миску.

Хорошо, сказал он.

Хорошо, повторила я. Только это слово теперь ничего не значит, пока я не увижу, что ты его держишь.

Замок поддался не сразу. Старое железо примерзло к скобе, и я тянула раму обеими руками, пока суставы не заломило. Дверь в сени хрустнула, впустила запах холодной золы и мокрой псины. Глеб ночевал там, у стены под полушубком, и я слышала его дыхание через щель еще до того, как вошла. Теперь я слышала, как он просыпается. Он не шевелился. Просто дыхание стало другим — ровным и очень тихим, как у человека, который делает вид, что спит.

Я выпрямилась, отряхнула ладони о передник. Записка от Марьяны лежала у меня за пазухой, под рубахой, теплая от тела. Тимоша принес ее с рассветним гонцом. Хранительница ехала сама. Я должна была спрятать письмо до того, как кто-нибудь увидит, и я его спрятала.

В горнице пахло вчерашним отваром и нагретой печью. Катя Шум спала на лавке под тулупом, укрытая до подбородка. Повязка на ее плече чуть сползла, но не промокла. Степка дремал у печки, свернувшись клубком, как собака. Я поправила ему край одеяла, чтобы не подвернул ноги. Он зашептал что-то про ручей и собак и опять затих. Я давно перестала его будить.

Подпол открылся тихо. Я подняла крышку, спустила руку по холодным камням, нащупала свой узел. Жестянка с кольцом, кожаная папка с двумя книгами, тетрадь с долгом, свернутые листы подписей. Я развернула записку Марьяны, прочитала еще раз при свечном огарке. Едет сама. Будет к вечеру. Совету не докладывала. Просит приготовить ей ночлег в сенях, не в горнице, и не спрашивать ни о чем при людях. Я свернула записку вчетверо, положила в жестянку поверх кольца, закрыла крышку. Теперь это лежало вместе. Кольцо, на которое я шесть лет смотрела как на печать, и письмо женщины, которая эту печать когда-то ставила.

За стеной кашлянули. Не Глеб, тоньше. Тимоша. Я задвинула крышку, поднялась, вытерла ладони о фартук. Тимоша просунул голову в дверной проем, волосы дыбом, на щеке отпечаток валика.

— Брон едет, — сказал он шепотом. — С двумя конниками. До полудня будут.

Я кивнула. В горнице стало холоднее, как будто кто-то открыл окно.

— Буди Степку, — сказала я. — И поставь чайник.

Тимоша исчез. Я подошла к столу, на котором лежал вчерашний лист о приеме Кати Шум. Под ним стояла подпись Глеба и его личная печать с волчьим клыком. Я провела пальцем по оттиску. Вмятина была глубокая. Значит, давил он ее не ради совета, а ради себя. Чтобы остался след, который не стереть тряпкой. Я положила лист в кожаную папку, в нее же — свою копию акта о разводе и тетрадь с долгом.