Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 117 – Александр Витальиев

Брон поджал губы.

— Подписей нет. Есть только жалобы.

— Жалобы без подписей это слухи, старейшина. Не ревизия.

Второй верховой, тот, что держал свиток, откашлялся. Это был человек Дарины Сокол, я узнала его по шраму на подбородке.

— По уставу вольницы жалоба без подписи заявителя считается слухом и к ревизии не принимается.

Брон покраснел.

— Здесь не вольница. Здесь граничная земля, она под стаей.

— Она под лицензией. Лицензия выдана вольницей, подтверждена четырьмя подписями и одной печатью, не отозвана. Спор о граничной земле идет в вольном суде, а не в совете стаи. Я подала заявление.

Он положил ладонь на мой свиток.

— Пока заявление не рассмотрено, ты гостья. Гостья платит за постой и уходит, когда скажут.

Глеб за моей спиной сделал полшага. Я подняла руку, не оборачиваясь. Он замер.

Я сняла с пальца кольцо травницы, положила рядом с его ладонью. На кольце была моя печать, знак вольницы, и под ней мелким шрифтом имя мастера, который меня учил. Не стая, не совет, не Брон. Вольница.

— Гостья с ремеслом платит за постой серебром или работой. Я плачу работой. Сегодня после полудня у меня прием. Первая пациентка придет через час. Если совет хочет мне помешать, пусть пришлет третьего верхового и отзовет мою лицензию через вольный суд. Пока этого нет, я на своей земле по своему ремеслу.

Брон посмотрел на мою печать, на мои руки, на шрам на запястье, где была вязь. У него на лице прошло то выражение, которое бывает у людей, когда они понимают, что их обставили не хитростью, а порядком.

— У тебя нет пятой подписи. Лицензия не подтверждена.

— Подпись будет сегодня к вечеру. У меня сидит женщина из деревни Глухово, которую я приняла ночью. Утром она даст подпись. Спроси Олексиху, она принесет тебе бумагу.

Он не стал спрашивать. Он встал, собрал свиток и вышел. У ворот он остановился и обернулся ко мне через плечо.

— Ты не травница, Рейн. Ты бунтовщица. И бунтовщицы долго не живут.

— Долго не живут те, кто подделывает метки. Спроси прежнего реестрового писаря. Он все еще под стражей вольницы.

Брон уехал.

Я постояла у ворот, пока стук копыт не растворился в лесу, потом вернулась в горницу. Глеб стоял у стола, где лежала моя тетрадь, и смотрел на кольцо травницы, которое я там оставила. Я взяла кольцо, надела на палец. Оно село как родное.

— Чай будешь?

Он смотрел на мои руки, на шрам, на кольцо.

— Буду.

Чайник я поставила сама, без спроса. Глеб сел на лавку у стены, а я достала с полки сушеную мяту, бросила щепотку в глиняный горшок, плеснула кипятку. Пар поднялся, обдал мне лицо, и я впервые за утро выдохнула.

— Ты слышал, что он сказал про бунтовщицу.

— Слышал.

— И про то, что подделывают метки.

— Слышал.

Я разлила чай в две чашки, поставила одну перед ним на край стола, другую взяла себе. Глеб посмотрел на чашку, потом на меня. У него было лицо человека, который проснулся в чужом доме и еще не понял, где теперь его место.

— Я не буду просить прощения за Брона. Я не знал, что он давит хлебом. Но я знал, что он давит. Знал и молчал, потому что было удобно. Это мое, не Брона.

Я села напротив, обхватила чашку обеими ладонями. Шрам на запястье побелел, как тонкая нитка под кожей.

— Удобство это тоже долг, Глеб. Я его записываю.

Он опустил глаза. Я пила чай и смотрела, как он сидит. Впервые за шесть лет мне не хотелось его жалеть, и впервые не хотелось ударить. Хотелось, чтобы он допил чай и пошел колоть дрова, потому что дрова мне нужны к вечеру, а у меня вторая пациентка через час.