Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 123 – Александр Витальиев

— Свари кашу, — сказала я. — Олегсиха привезла пшена. С маслом. И положи четыре ложки, а не три. Сегодня мне нужны силы.

Он пошел к печке. Я села за стол и впервые за эту зиму поела досыта горячей каши с пшеном и топленым маслом на крыльце своей горницы, в своем доме, на своей земле, со своей ложкой в руке. Солнце стояло над ельником. Я слышала, как за стеной Глеб молча моет за собой посуду. Тимоша внизу стучал топором, разделывая чурбак на щепки для растопки. Степка у крыльца насвистывал что-то свое, без мелодии, просто от хорошего утра.

Я доела кашу, вытерла ложку о хлеб, положила в карман фартука рядом с кольцом и листом. Все в одном месте. Все на мне.

— Глеб. Завтра будет труднее.

— Знаю.

Я кивнула и отвернулась к печке. Где-то за мостом скрипнули полозья, и я подумала, что эта зима будет длинной, но у меня в кармане фартука теперь лежит бумага, которая стоит дороже всех их угроз.

Я слышала, как за стеной мерно падают поленья, и не считала их. Впервые за шесть лет бессонница была моей, а не нашей, и это было странное, почти незнакомое одиночество, к которому я не хотела привыкать. Сегодня ночью я не лягу под чужое дыхание. Сегодня ночью в доме, который я выстроила своими руками, будет только моя тишина.

Я зажгла свечу, сняла с полки жестянку, достала лист с пятью подписями, положила рядом кольцо травницы и маленькое зеркальце. Кольцо в зеркальце смотрелось чужим: тонкий медный ободок, знак вольницы, мой прежний знак, который совет хотел отнять. Я надела его на палец, медленно повернула, чтобы воск от свечи прошелся по гравировке. Под вязью на запястье впервые за долгое время стало ровно и пусто. Не больно, не пульсирует, просто пусто, как бывает, когда уходит давняя привычная тяжесть.

За стеной Глеб повесил полушубок на крюк, вымыл руки, поставил на полку ключ от кладовки с царапиной на бороздке, ближе к краю, чтобы я могла взять без цыпочек. Он больше не ночует в сенях. Сегодня я позвала его в дом. Не для работы, не для подписи, не для разговора о Броне, просто на чай. Просто так, как зовут человека, которому готов налить кипятку в чистую чашку.

Из сеней пахнуло дымом и хвоей. Глеб вошел, остановился у порога, не прошел дальше без разрешения. На нем была чистая рубаха, подпоясанная ремнем, волосы мокрые после бани, борода аккуратно подстрижена. В руках он держал берестяной туесок с медом, протянул молча, как передают вещь, которую не знают куда положить.

— Положи на стол, — сказала я. — Сядь, я сейчас принесу чайник.

Он сел на лавку у стены, выпрямив спину, руки положил на колени, не на стол. Я смотрела, как он сидит, и не узнавала его. Шесть лет он входил в эту горницу хозяином, смотрел сверху вниз, подавал голос, ждал послушания. Сейчас он сидел тихо, как человек, которому дали минуту и он не хочет ее портить.

Я поставила перед ним чашку, себе тоже налила, села напротив. Свеча горела ровно, не коптила. На столе лежали лист с пятью подписями, кольцо травницы, моя печать в кожаном футляре, тетрадь долга, лист о приеме Кати Шум с его собственной печатью Ардена, которую он поставил как альфа стаи, закрывая молодую волчицу от мужа. На этой неделе он поставил свою печать там, где я попросила, и ни разу не попросил ничего взамен.