Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 32 – Александр Витальиев

Я дописала строку, положила перо, встала. Под вязью ровно гудело, как маленькая жаркая печка, и впервые за шесть лет это тепло было моим, а не его. Я прижала ладонь к запястью и тут же отдернула — печь должна гореть в работе, а не в брачной клятве.

Глеб пришел через черный ход, как и утром. Стукнул два раза, короткий и длинный. Он никогда раньше не стучал, теперь стучит. Я открыла.

Он стоял на пороге без плаща, в одной рубашке, и пах дымом и хвоей. Значит, ехал верхом через перелесок, а не через тракт. Значит, не хотел встретить никого из своих.

— Я слышал, — сказал он.

— Что именно?

— Про сапоги. — Он не вошел, остался на пороге. — И про то, что ты отказала.

— Я не отказала. Я переобула мальчика и отправила его туда, где его не продадут стае за красный кант.

Он чуть прищурился, и я поняла, что он не понял. Или не хотел понять. Для альфы дар — это крючок. Для травницы — это дыра в работе.

— Лада, — он сделал шаг назад, не вперед, отметила я. — Реестр долга. Ты считаешь, что я должен тебе три тысячи.

— Не должен. Совет должен. Ты подписал, не совет. — Я вынула из-под стола лист и протянула ему. — Но ты можешь отказаться от подписи, и тогда мы будем считать иначе. У меня есть копия, Никита заверил.

Он взял лист и держал его двумя пальцами, как чужую вещь. Свеча бросала желтый отблеск на его скулу, и я заметила у него на виске маленький свежий порез — видать, поехал через низкие ели.

— Если совет не одобрит выплату из моей казны, — сказал он тихо, — я продам коня и клинок. Это мое. Не стая.

— Мне не нужен твой конь.

— Мне не нужен совет, — ответил он. — Мне нужна подпись Марьяны. Без нее вязь не снять. Вера обещала, что сегодня к вечеру хранительница будет здесь.

— Вера много чего обещает. — Я взяла у него лист обратно. — Марьяна приедет, если ты напишешь ей сам, не через Веру. И если в письме будет не просьба, а приказ стаи как альфы. Тогда совет не успеет зажать ей рот.

Он смотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах не упрямство, а усталость. Усталость человека, который привык решать за других и вдруг понял, что никто из этих других его не слушает.

— Я напишу, — сказал он.

— Сейчас. За моим столом. — Я посторонилась. — И перо не бери мое, у меня в ящике твое старое лежит. Ты его в прошлом году уронил, когда полез за мятой на верхнюю полку.

Он вошел. Впервые за шесть лет он сел за мой рабочий стол не как муж, а как человек, которому дали стул. Я поставила перед ним чернила, достала из нижнего ящика его собственное перо — дубовое, с медным наконечником, стершимся с одной стороны, — и положила рядом чистый лист.

Пока он писал, я стояла у окна и смотрела, как Лют у задней калитки переминается с ноги на ногу. Сапоги с красным кантом он держал под мышкой. Я подумала, что Степка уже нет дома, и Люту придется возвращаться ни с чем.

Глеб кончил писать, дал чернилам подсохнуть и протянул мне лист. Я глянула: адресовано хранительнице Марьяне, печать альфы, и в конце — короткая приписка: «Прошу без совета. Это мой брак и мой развод». Приписка была лишней по уставу, и именно поэтому она была честной.

— Отправишь? — спросил он.

— Отправлю через Марту к утреннему обозу. Не через конного, через обозный. Обозный идет медленнее, но его никто не перехватывает.