Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 36 – Александр Витальиев

— Сначала долг, — сказала я. — Потом — Марьяна. Утром.

Он взял перо. Наши пальцы не столкнулись — я успела убрать руку. Но когда он наклонился над листом, я увидела, что у него на виске, у той самой седой волосинки, бьется жилка, и я отвернулась, чтобы он не увидел моего лица.

Я принялась перебирать корень. Он писал. Свеча оплывала, и я знала, что до утра мы оба не уснем, и что эта ночь будет длиннее, чем все шесть лет вместе взятые, и что к рассвету у меня на столе будет подпись, а на запястье — все та же вязь, только теперь я буду знать, что под ней горит не его печь.

Он писал долго. Я слышала, как скрипит перо по плотной бумаге, как он ровно дышит, как капает на пол стеарин — тонко, с тем особенным звуком, который бывает только в старых домах поздней осенью. Корень окопника я перебрала дважды. Потом отложила нож и стала смотреть в окно, за которым валил снег и было тихо, как в могиле.

Перо оторвалось от бумаги. Я не обернулась.

— Готово.

Голос был глухой, будто он говорил из-под воды. Я встала, обошла стол с его стороны и наклонилась над листом. Почерк у Глеба всегда был крупный, чуть неровный на росчерке, и я знала каждую букву его подписи, потому что шесть лет видела ее на хозяйственных расписках, на прошениях совета, на брачной вязи, которую он подписал когда-то одной левой. Три тысячи серебром. Из личной казны. Не через совет. Срок — до рассвета. Рядом, мелко, он вывел второй строкой: «В счет долга перед вольницей, за работу травницы Лады Рейн в доме Ардена с тысяча восьмого по тысяча четырнадцатый год».

Я прочитала дважды. Потом взяла с полки свою печать, подержала над огнем свечи и приложила к нижнему краю листа. Воск потемнел, застыл, стал тусклым, как старая медь.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

Он поднял глаза. В них было что-то, чего я раньше не видела, или видела, но запрещала себе замечать.

— Потому что Марта вела книги честно. И потому что мать умерла без меня у кровати.

Это было не объяснение. Это было признание. Я отставила лист, чтобы он не видел, как у меня дрогнули пальцы, и села обратно на свой табурет. Между нами опять оказался стол, нож, миска с корнем и его подпись, которая теперь лежала рядом с моей печатью.

— Теперь Марьяна, — сказала я.

— Да.

Я открыла сундук и достала запечатанный конверт. Письмо было написано ночью, корявым почерком, потому что я торопилась, и от этого строки вышли кривые, будто их вела не травница, а подвыпившая прачка. Я перечитала его при нем — специально, чтобы он знал, что я не прячусь.

«Хранительнице очага Марьяне. Прошу записать развод с Глебом Арденом, альфой северной стаи, по праву вольницы. Метка истинности подделана советом шесть лет назад. Подпись свидетеля — прилагается. Прошу снять брачную вязь при свидетелях у северных ворот до рассвета. Лада Рейн, травница. Печать.»

Я подняла голову. Он смотрел на письмо, и я видела, как у него побелели скулы.

— Ты знала про подделку? — спросил он.

— Подозревала. Теперь знаю.

— И молчала.

— Я ждала, пока ты сам спросишь.

Он встал. Табурет скрипнул, и я подумала, что надо будет починить ножку, а то она скоро совсем перетрется. Странная мысль для ночи, когда рушится шесть лет. Но я привыкла — у меня всегда в голове сидела работа, даже когда мир горел.