Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 52 – Александр Витальиев

Он не сделал шага ко мне, не протянул руку, не попытался коснуться моего плеча. Просто развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я задвинула засов и прислонилась к нему спиной, чувствуя, как дерево холодит лопатки.

Три дня. Я дала ему три дня, и впервые за шесть лет почувствовала, что это я, а не он, распоряжаюсь временем.

Я отодвинула засов на двери траворезной и почувствовала, как Марта за моей спиной едва заметно выдохнула. Узел с ее вещами стоял у порога, и я знала, что в нем: чугунок, разделочная доска, запасная рубаха и небольшой мешочек с сушеными корнями, которые она собрала по моему списку. В кармане моего фартука лежали нож для корней и кожаный футляр с печатью травницы. Ключ от окна у ледника я забрала ночью, когда меняла замок. Теперь ключ грел мне бедро сквозь ткань, и я не собиралась его отдавать.

— Идем, — сказала я Марте. — В калитку через задний двор. Тимоша уже у Дарины, я отправила его с рассветней корзинкой. Ступай прямо к Олексихе, скажи, что я приду к вечеру. Если спросит, кто чужой, покажи записную книжку.

Марта кивнула и пошла по тропинке вдоль забора, не оглядываясь. Я проводила ее до поворота и вернулась в траворезную через малое окно. Нужно было закончить то, что нельзя бросать.

На столе лежали листы с реестром подписей под лицензию. Под медной копейкой сохла последняя подпись, кривая, синяя, с отпечатком мозоли, рядом стояли имена Дарины Сокол, Степка, Кати Шум, Олексихи. Пять имен, пять деревень, пять медных копеек вместо сургуча. Лицензия травницы, подтвержденная вольницей, а не советом стаи. Я свернула листы в трубку, перевязала тесьмой, убрала в сундук под двойное дно. Печать спрятала в жестянку из-под мази, залитую воском, под старую разделочную доску в углу. Если придут с проверкой, пусть ищут. У них нет моего ножа и моих рук.

Я зажгла свечу, подвинула банку с настоем коры для Степка. Левый локоть у него заживал плохо, к вечеру поднялась краснота, и я решила сменить повязку. Сняла старый бинт, промыла рану отваром, наложила мазь с топленым жиром и золой, перебинтовала чистым холстом. Степко сидел на лавке, не моргая.

— Больно?

— Нет. — Он помолчал. — А меня правда оставят?

— Правда. Пока я здесь, ты здесь.

Стук в дверь раздался тяжелый, уверенный. Так стучал Глеб, когда приходил ко мне в траворезную шесть лет назад.

— Открыто, — сказала я, не оборачиваясь.

Он вошел и остановился у порога. Я почувствовала его запах раньше, чем увидела, хвою, холодное железо, чуть-чуть дыма. Под вязью на запястье шевельнулось что-то тяжелое, ровное, как будто кто-то положил мне на руку горячий камень. Я затянула последний узел на бинте Степка.

— Выйди, — сказала я мальчику. — Погуляй у крыльца.

Степко послушался, прижимая руку к груди. Дверь за ним закрылась. Мы остались одни.

— У тебя три дня, — сказала я, не поднимая глаз. — Я сказала вчера.

— Я знаю. — Он сделал шаг, остановился. — Я подал вызов Брону на суд стаи по пункту о подделке метки. Сегодня утром, при двух советниках.

Я медленно подняла голову. Он стоял у порога, не заходя дальше, руки опущены вдоль тела. На левом виске тонкая седая прядь, которой не было месяц назад, глаза красные, видно, что не спал.

— Зачем?

— Метку рисовали без моего разрешения. И я хочу, чтобы стая это узнала при свидетелях. Не за столом, не через слух. При Марьяне и при всех старейшинах.