Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 72 – Александр Витальиев

Он не ожидал, что я поблагодарю. Его рука на столешнице дрогнула.

Ты поставила печать.

Да. Вчера.

На чем?

На письме к хранительнице. Я требую развода по обряду вольницы, без вязи, с возвратом кольца. Кольцо в коробке на столе. Возьми, если хочешь. Я отдаю его сама. Это не твоя собственность.

Вера тихо встала и вышла в сени. Я услышала, как она села на лавку и закрыла лицо руками. Я не повернулась. Я смотрела на Глеба. Под вязью впервые за шесть лет стало ровно и тихо. Волчица просто дышала.

Стол дрогнул под ладонью. Нет, не дрогнул, мне показалось. Просто дерево просело под моим локтем, потому что я слишком долго на нем сидела. Я убрала локоть и посмотрела на свои руки. Под ногтями засохла кровь Тимоши, вчерашняя, темная. Сегодня утром он ушел за дровами, и его шаги на лестнице скрипели ровно, без хромоты. Хорошо. Я завернула кольцо в чистую тряпицу и убрала обратно в жестянку, потому что не хотела, чтобы оно звенело при Вере.

За окном пахло мокрой глиной и хвоей. Март на границе пахнет талой водой и псиной, потому что Роман Шум третий день кружит у ручья с собакой. Об этом мне сказал Степко, прибежавший на рассвете. Я не вышла к нему, я послала Дарину Сокол с ответом. Пусть ищет жену, ребенок не у меня. Это была ложь, и я это знала. Ребенок был у меня, в корзине за печкой, завернутый в то самое полотенце с родовым знаком Шумов.

Я достала из ящика чистый лист и начала новый реестр. Три строки уже были заполнены: Степко, двенадцать лет, рваная рана на колене, зашита, повязка сменена, гонорар две медных копейки. Дарина Сокол, сорок два года, сухой кашель, отвар мать-и-мачехи на пять дней, бесплатно по договору соседства. Катя Шум, двадцать четыре года, плечо после побоев, левая ключица срослась неправильно, направление к костоправу. Четвертую строку я вывела медленно, чтобы почерк был четким. Ребенок Шумов, возраст три дня, мальчик, здоров, оставлен подкидышем у ручья под вербой. Нашел Зина. Принят в лечебницу по обряду подкидышей.

Я подчеркнула слово «подкидышем». Если Роман Шум спросит, ребенок подкидыш, и я не знаю, кто его мать. Если совет спросит, ребенок подкидыш, и вольница его приняла.

В сенях послышался голос Тимоши, потом голос Веры. Тимоша вернулся с дровами, и Вера несла мою чашку с отваром. Дверь открылась, вошла Вера. Она была в моем платке, потому что свой оставила где-то между советом и лечебницей. Она села на лавку и поставила чашку передо мной.

Пей, сказала она. Отвар горький, но это не я варила.

Я отодвинула чашку.

Мне нужна твоя подпись, сказала я.

Она посмотрела на меня. Шрам на ее шее, тот, что я зашила позавчера, был закрыт моей повязкой. Она сама выбрала ткань, и ткань была из моего запаса. Я достала из ящика лист, на котором вчера поставила печать, и положила перед ней. Сверху я вывела: Хранительнице Марьяне. Ниже: прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати.

Вера прочитала. Пальцы у нее были холодные, я видела это по тому, как она держала лист обеими руками, будто грелась о бумагу.

Я подняла глаза.

Вера отложила лист. Ее губы дрогнули.

Ты думаешь, что это закроет метку?

Метка закрыта с того дня, как совет подписал подделку. Я узнала это позавчера из архива вольницы. Я не хочу быть вдовой при живом муже. Я хочу быть свободной женщиной. Это разные вещи.