Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 83 – Александр Витальиев

Я села на лавку напротив него и посмотрела на свои руки. Они пахли полынью и кровью, и под ногтями у меня засохла красная полоска от Веры, и я впервые за шесть лет поняла, что моя волчица не дрожит, а тихо воет, и этот вой я слышу не ухом, а костью, и от этого у меня сжалось под ребрами так, что я не могла вдохнуть.

Ты сделал то, что мог, сказала я. Ты не дал им печать. Ты не дал им письмо. Ты не дал им меня.

Он поднял на меня глаза, и у него в глазах было то выражение, с которым дети смотрят на взрослых, когда впервые понимают, что взрослые иногда прощают не потому, что вины нет, а потому что у взрослых больше не осталось сил на гнев. Я наклонилась к нему, взяла его ладонь и сжала, и почувствовала, как у него под кожей бьется тонкий пульс, и этот пульс был в два раза быстрее моего.

Я напишу новое письмо, сказала я. Сегодня вечером. И ты его не понесешь. Ты пойдешь ко мне в подмастерья, и будешь учиться ставить банки, и мешать мази, и молчать у двери, когда я лечу. И если кто-нибудь спросит, кто ты такой, ты скажешь, что ты мальчик, который уронил письмо в воду, и больше ничего.

Он кивнул. У него на ресницах дрожала капля, и я не стала ее вытирать, потому что он не маленький, и потому что у меня не было для него чистого платка, и потому что слезы это то, что взрослые обязаны видеть у детей, чтобы не сломать их раньше времени.

Я встала, подошла к столу, и положила руку на жестянку. Кольцо внутри не звякнуло, потому что я утром обернула его в тряпицу, чтобы оно не звенело, когда я несу сундук через лес. Я сняла крышку, достала тряпицу, развернула и посмотрела на кольцо. Оно было тонкое, серебряное, с плесенью от моего пота, и на внутренней стороне была выбита метка Арденов, которую я шесть лет прятала под рукавом.

Я положила кольцо обратно в жестянку, закрыла крышку и спрятала жестянку в сундук, под замок. Потом достала чистый лист, новую печать, и начала писать заново. Хранительнице Марьяне, вольница, обряд развода без брачной вязи, с возвратом кольца, с правом на лицензию, с правом на ребенка, с правом на Веру, как свидетеля подделки. Свидетель подписи, Лада Рейн, травница. Дата. Печать.

Я запечатала письмо и положила его в нагрудный карман фартука. Потом посмотрела на Тимошу, который сидел на лавке и смотрел на меня с тем выражением, с которым дети смотрят на мать, когда та впервые за день дала им не чай, а дело.

Степку сегодня не будет, сказала я. Он у Дарины. Помоги мне помыть полы. И неси сюда таз с водой, и не капай на Веру, она спит.

Он кивнул, встал, и пошел к лавке за тазом, и на ходу стянул с гвоздя свою мокрую куртку и накинул на плечи, и я не стала его ругать, потому что в доме было холодно, а у меня не было для него второй рубашки. В корзине за печкой всхлипнул ребенок, и Вера во сне повела плечом, и я подошла к корзине, наклонилась и положила руку ему на спину, и почувствовала под ладонью тонкую елку родового знака, и под вязью вторая линия дернулась в ответ, и я впервые подумала, что у этой елки есть мать, которая сбежала из стаи Шумов, и которую я зову Катя, и которая должна была прийти сегодня за ребенком, и которая не пришла.

Я выпрямилась, подошла к двери, отодвинула засов и вышла на крыльцо. Снег валил хлопьями, и на крыльце стоял Глеб, без плаща, в одной рубашке, и у него в руках была моя печать, которую я только что запечатала в письмо, и он сжимал ее так, что у него на костяшках побелела кожа, и он не ушел, и он не постучал, и он просто стоял и ждал, пока я его увижу.